Дерево у дома на улице Подвойского в Санкт-Петербурге стояло ничем не примечательное — обычная берёза с искривлённым стволом и редкими ветками. Прохожие шли мимо, не поднимая глаз. Машины проезжали, не замедляясь. Весна только-только начинала робко отвоёвывать права у зимы, и холодный ветер всё ещё кусал за щёки. Но если бы кто-то остановился, присмотрелся внимательнее, то заметил бы на верхних ветках нечто странное. Комок шерсти, обмотанный полиэтиленом, застывший в неподвижности. Только изредка этот комок вздрагивал и издавал тихое, почти беззвучное мяуканье — настолько слабое, что его можно было принять за скрип веток.
Шура не понимала, что произошло. Ещё вчера — или позавчера? — она лежала на тёплом подоконнике, грелась на солнце и мурлыкала. Хозяйка гладила её по голове, шептала что-то ласковое. А потом всё изменилось так быстро и страшно, что у Шуры до сих пор кружилась голова. Её схватили грубо, впервые за всю жизнь. Засунули в пакет — темноту, тесноту, удушье. Завязали ручки вокруг шеи так туго, что дышать стало почти невозможно. А потом... полёт. Короткий, страшный, с ощущением падения и невесомости. Удар о ветки. Боль. Страх, который заполнил всё внутри.
Шура зацепилась когтями за ветку инстинктивно, не думая. Пакет обмотался вокруг неё ещё плотнее, превратившись в удавку, которая не давала ни спуститься, ни подняться, ни даже пошевелиться нормально. Она просто висела там, на высоте четвёртого этажа, одна.
Первые часы она звала. Мяукала отчаянно, надеясь, что хозяйка спохватится, поймёт, что случилась ошибка, придёт за ней. Но никто не приходил. Голос становился всё слабее. Горло пересохло. Внутри началось какое-то странное движение — то, что она чувствовала последние недели, стало активнее, настойчивее. Словно кто-то толкался изнутри, просил о чём-то.
Шура не знала слова "беременность". Она просто ощущала, что внутри неё — жизнь. Крошечная, беззащитная, которая зависела только от неё. И эта мысль — неосознанная, инстинктивная — заставляла её держаться. Не сдаваться. Терпеть голод, жажду, холод, который проникал под шерсть и добирался до костей.
Ночью было хуже всего. Темнота окружала со всех сторон, ветер раскачивал ветки, и казалось, что сейчас она сорвётся, упадёт, разобьётся об асфальт. Шура вцеплялась когтями крепче, хотя лапы уже не чувствовались от напряжения.
А внизу жизнь продолжалась. Люди возвращались домой с работы, смеялись, разговаривали по телефону. Включались огни в окнах. Где-то готовили ужин — запахи поднимались вверх, дразня пустой желудок. Кто-то выгуливал собаку. Кто-то курил на балконе, глядя в никуда.
Никто не видел Шуру.
На вторые сутки она почти перестала подавать признаки жизни. Мяукать сил не осталось. Только тихое, еле слышное всхлипывание вырывалось иногда — скорее рефлекс, чем осознанный зов о помощи. Шура уже не верила, что кто-то придёт. Она просто держалась — за ветку, за жизнь, за то крошечное существо внутри, которое ещё шевелилось, ещё жило.
Анна Петровна шла с работы, уставшая и раздражённая. День выдался тяжёлый — начальник накричал, коллега подвела, автобус опоздал. Хотелось только одного: добраться до дома, налить чаю, укутаться в плед.
Но что-то заставило её остановиться у той самой берёзы. Звук. Тихий, жалобный, который она сначала приняла за скрип качелей с соседней детской площадки. Но качели не скрипели — площадка была пуста. Анна Петровна подняла голову.
Сначала она увидела только пакет. Подумала, что ветром занесло мусор на дерево — такое случалось. Но пакет... шевелился? Женщина прищурилась, достала очки из сумочки. И тогда разглядела.
Кошка. На дереве. В пакете, завязанном на шее.
— Господи, — прошептала Анна Петровна, и руки её задрожали, когда она доставала телефон.
Она не знала, кому звонить. Позвонила в ветеринарную клинику — там развели руками, посоветовали обратиться к волонтёрам. И наконец, через знакомых знакомых, вышла на группу с необычным названием: "Кошкиспас".
— Адрес давайте, — коротко бросил мужской голос в трубке. — Выезжаем.
Максим и Олег приехали через двадцать минут. С ними была стремянка, перчатки, переноска и тот особый настрой людей, для которых спасение животных — не работа, а призвание. Они видели всякое: кошек в вентиляционных шахтах, застрявших между бетонных плит, провалившихся в канализационные люки. Но когда Максим поднялся по стремянке и увидел Шуру вблизи, даже он — видавший многое волонтёр — сглотнул комок в горле.
Кошка была жива, но едва. Глаза полузакрыты, шерсть свалялась, дыхание поверхностное. А вокруг шеи — плотно обмотанный полиэтилен, врезавшийся в кожу.
— Ножницы, — тихо попросил Максим, протягивая руку вниз.
Он работал осторожно, стараясь не напугать животное ещё больше. Разрезал пакет, освобождая шею, туловище. Шура даже не сопротивлялась — сил на это не было. Только когда Максим взял её на руки, она слабо мяукнула. Так тихо, что он скорее почувствовал вибрацию, чем услышал звук.
— Всё, девочка, — прошептал он. — Всё закончилось. Ты в безопасности.
Внизу Олег уже открывал переноску. Туда положили мягкую подстилку, грелку. Шуру бережно поместили внутрь, и она тут же свернулась клубочком, утыкаясь мордочкой в тёплую ткань.
Анна Петровна стояла рядом, вытирая слёзы.
— Кто мог такое сделать? — спросила она дрожащим голосом. — Как вообще у человека рука поднимается?
Максим покачал головой. Он мог бы рассказать ей о десятках подобных случаев, о людской жестокости, которая не знает границ. Но не стал. Просто устало произнёс:
— Не знаю. Но важно, что мы её нашли.
В приюте "Друг навсегда" Шуру встретили как героиню. Её сразу отнесли к ветеринару, который осмотрел, послушал сердце, прощупал живот. И вдруг остановился.
— Она беременна, — сказал он негромко. — Срок большой. Дней десять, может, две недели до родов.
В комнате повисла тишина. Волонтёры переглянулись. Это всё меняло. Шура была не просто спасённой кошкой. Она была мамой, которая двое суток держалась за жизнь не только ради себя.
Ей выделили отдельную комнату — тихую, тёплую, с мягкой лежанкой. Кормили понемногу, но часто, чтобы не перегрузить измождённый организм. Лечили простуду, которую она подхватила за два дня на холоде. Гладили, разговаривали с ней.
Шура оживала медленно. Сначала начала есть — сперва неуверенно, потом всё активнее. Потом стала умываться, приводить себя в порядок. А через несколько дней впервые замурлыкала, когда волонтёр Света почесала её за ухом.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Света. — Значит, пойдёшь на поправку.
Имя Шуре выбирали всем миром — через голосование в группе. Предлагали разные варианты: Надежда, Везунчик, Мартовка. Но победила Шура — простое, домашнее, тёплое. Как раз то, что нужно было этой кошке, пережившей столько холода и боли.
А внутри неё продолжала расти жизнь. Живот становился всё больше, шевеления — всё активнее. Шура готовилась стать мамой, даже не понимая, что это значит. Инстинкт подсказывал: нужно обустроить гнездо, нужно беречь силы, нужно быть готовой.
Роды начались в три часа ночи. Дежурная волонтёр Марина услышала тихое мяуканье и сразу поняла. Она тихонько вошла в комнату, села рядом, но не вмешивалась — только наблюдала, готовая помочь, если что-то пойдёт не так.
Но всё шло хорошо. Шура справлялась сама, как справляются миллионы кошек по всему миру. И вот на свет появилась малышка — крошечная, мокрая, пищащая. Одна единственная. Шура сразу начала её вылизывать, толкать мордочкой к соскам.
Марина смотрела на это и плакала. Тихо, не сдерживаясь. Потому что видела не просто рождение котёнка. Она видела победу жизни над смертью. Победу надежды над отчаянием. Победу любви над жестокостью.
— Ты молодец, Шура, — прошептала она. — Ты настоящая героиня.
Малышка оказалась точной копией мамы. Волонтёры не стали долго думать над именем и назвали её просто — Шурочка. Мама и дочка. Две жизни, которые чудом уцелели тогда, на холодном мартовском дереве.
Шура оказалась заботливой мамой. Она не отходила от котёнка, кормила, вылизывала, согревала. Когда Шурочка начала открывать глазки и пытаться ползать, мама терпеливо возвращала её обратно в гнездо, мягко придерживая лапой.
Волонтёры приходили каждый день, приносили вкусности для Шуры, следили, чтобы у мамы и дочки было всё необходимое. Фотографии этой маленькой семьи разлетелись по интернету. Люди писали, плакали, жертвовали деньги на лечение и содержание.
А «Кошкиспас» продолжал работать. Снимал других кошек с деревьев, вытаскивал из подвалов, спасал из западней. Эта служба существовала исключительно на пожертвования — государство не выделяло ни копейки. Но добрые люди находились. Кто-то переводил сто рублей, кто-то тысячу. Кто-то приносил корм или медикаменты. Каждый помогал, чем мог.
Максим, тот самый волонтёр, что снимал Шуру с дерева, иногда заходил проведать её. Присаживался рядом, гладил по голове. Шура узнавала его — тёрлась о руку, мурлыкала особенно громко.
— Знаешь, девочка, — говорил он задумчиво, — я видел много жестокости. Много боли. Иногда думаю: зачем всё это? Но потом смотрю на тебя, на твою малышку — и понимаю. Ради таких моментов стоит не сдаваться. Ради того, чтобы спасти хоть одну жизнь. Хоть одну.
Когда Шурочке исполнился месяц, волонтёры объявили, что обе кошечки ищут дом. Желающих оказалось много. Слишком много. Все хотели взять именно эту семью — героиню, которая выжила вопреки всему, и её дочку, которая родилась чудом.
Выбирали долго, тщательно. Проверяли условия, разговаривали с потенциальными хозяевами, смотрели, как они взаимодействуют с кошками. И наконец остановились на семье из трёх человек: мама Елена, папа Сергей и их десятилетняя дочка Вика.
Вика с первого взгляда влюбилась в Шуру и Шурочку. Села на пол рядом с ними, и кошки сами пошли к ней — обнюхали, дали себя погладить. Шура даже легла рядом, доверчиво подставляя животик. А Шурочка, уже довольно шустрая, начала играть со шнурками на Викиных кроссовках.
— Мам, пап, можно их возьмём? — Вика смотрела на родителей умоляющими глазами. — Пожалуйста! Я буду ухаживать за ними, обещаю!
Елена и Сергей переглянулись. А потом посмотрели на волонтёров и одновременно кивнули.
В день, когда Шуру и Шурочку забирали, в приюте собрались все, кто был причастен к их спасению. Максим, Олег, Света, Марина. Даже Анна Петровна приехала — та самая женщина, что услышала тогда тихое мяуканье.
Они стояли и смотрели, как Вика бережно держит переноску с кошками, как её родители загружают в машину пакеты с кормом, лотком, игрушками. Как семья уезжает в новую жизнь.
— Вот и всё, — тихо сказала Света, вытирая слёзы. — Ещё одна счастливая история.
— Не история, — поправил её Максим. — Начало. Начало новой жизни.
И он был прав. Для Шуры и Шурочки действительно началась новая жизнь — та, о которой они даже не могли мечтать тогда, на холодном дереве. Жизнь, полная тепла, любви и заботы.
А для волонтёров продолжалась их работа. Потому что где-то ещё сидела на дереве напуганная кошка. Где-то ещё пищал в подвале замерзающий котёнок. Где-то ещё нужна была помощь.
И они шли на помощь. Снова и снова. Потому что каждая спасённая жизнь — это маленькое чудо. Чудо, которое спасёт наш мир.
Подписывайтесь в ТГ - там контент, который не публикуется в дзене!