Тихая ночь
Два часа сорок семь минут ночи.
Максим сидел на продавленном стуле, пластиковый стаканчик с кофе грелся в ладони. Кофе был машинный — горький, с металлическим привкусом. Он пил его уже шестой год на этой станции. Привык.
Монитор диспетчерской мерцал синим. Гудел кондиционер. Из коридора тянуло хлоркой — санитарка прошла со шваброй полчаса назад.
Тихая ночь.
Он не знал, что через семь минут увидит лицо человека, которого ненавидел три года.
— Сколько осталось? — спросил Паша, не открывая глаз.
Он лежал на кушетке у стены, рыжеватая борода торчала в потолок. Веснушки на переносице казались тёмными в полумраке.
— До конца смены? — Максим глотнул кофе. — Четыре часа.
— Долго.
— Угу.
Паша повернулся на бок. Его рука по привычке нащупала край одеяла, пальцы начали крутить ткань. Двадцать восемь лет, а нервный, как студент.
Максим поставил стаканчик. Потёр лоб — морщина там стала глубже за последние годы. Два миллиметра. Он как-то посмотрел в зеркало и подумал именно так: два миллиметра. Профессиональная деформация.
Рация треснула.
— Седьмая, вызов. Улица Академика Павлова, дом четырнадцать, квартира восемьдесят один. Мужчина сорок семь лет, потеря сознания, предположительно сердце. Время критично.
Паша уже был на ногах. Максим поднялся медленнее — не потому что медлил. Просто научился не тратить энергию на лишние движения.
— Едем.
Сирена резала тишину. Мигалки отражались в лужах — снежная крупа таяла, не долетая до асфальта. Январь в этом году был мягким. Почти весна.
Максим сидел рядом с водителем. Смотрел на дорогу. Улица Академика Павлова — он знал этот район. Новые дома, высокие потолки, консьержи в холлах. Деньги.
Рация снова затрещала.
— Седьмая, дополнение. Вызов от соседки. Она слышала шум падения, дверь была не заперта. Пациент обнаружен в прихожей без сознания.
— Принял, — ответил Максим.
Паша сзади готовил укладку. Звякнуло — металл о металл. Руки у него были в постоянном движении, даже когда не нужно.
Семь минут от станции. Максим смотрел на часы. 02:52. 02:53. 02:54.
Приехали.
Лицо на полу
Дом был высокий — двадцать два этажа, стекло и бетон. Холл внизу: мрамор, латунные перила, зеркала. Консьерж — мужчина лет шестидесяти в форменном пиджаке — уже ждал у лифта.
— Двенадцатый этаж, — сказал он. — Я открыл дверь. Он там... я не стал трогать.
Максим кивнул.
Лифт гудел тихо. Кнопка была гладкой под пальцем. Цифры сменялись: 4, 5, 6...
Паша облизнул губы. Всегда так делал перед вызовом.
— Сорок семь лет, — сказал он. — Сердце. Думаешь, инфаркт?
— Посмотрим.
Двери разошлись.
Коридор. Дверь в конце — приоткрыта. Свет из квартиры.
Максим пошёл первым.
Квартира была большая. Паркет «ёлочкой», высокие потолки, картина на стене — что-то абстрактное, дорогое. Пахло потом, и ещё чем-то — алкоголь? Вечер субботы, всё логично.
Мужчина лежал в прихожей. На спине. Рубашка расстёгнута, пиджак — тёмно-синий, дорогой — измят под телом. На левом запястье — часы. Швейцарские. Максим отметил машинально.
Галстук ослаблен.
Лицо серое.
Губы — с синеватым оттенком. Гипоксия. Плохо.
Максим опустился на колени рядом с телом. Руки сами начали работу — проверить пульс, оценить дыхание. Паша уже раскладывал оборудование.
— Пульс слабый, — сказал Максим. — Нитевидный. Дыхание поверхностное.
— Подключаю монитор.
Максим расстегнул рубашку до конца. Положил руки на грудную клетку.
И замер.
На безымянном пальце правой руки — светлая полоска. Там, где было кольцо. Снятое недавно.
Он поднял взгляд на лицо.
Две секунды.
Лицо было другим — серым, обмякшим, постаревшим. Но он узнал его.
Роман Дашков.
Человек, к которому ушла его жена.
Три года назад
Время остановилось.
Максим смотрел на это лицо — и видел другое. Три года назад. Фотография на экране телефона Лены. Она забыла выйти из мессенджера.
«Скучаю. Р.»
Одно слово. Одна буква.
Этого хватило.
— Максим?
Голос Паши — издалека.
— Максим, монитор подключён. Что делаем?
Он моргнул.
Руки лежали на груди Романа. Тёплые. Живые. Пока ещё.
Под пальцами — слабое биение. Сердце боролось. Цеплялось.
Не цепляйся.
Мысль пришла сама. Тёмная. Чужая.
Не цепляйся, сволочь.
Максим сжал челюсть. Желваки выступили под кожей. Он смотрел на лицо Романа — и видел всё.
Лену у окна.
Её плечи, вздрагивающие от рыданий.
«Я не хотела. Так получилось. Прости.»
А он стоял в дверях. Держался за ручку. Она была холодной — он помнил это до сих пор.
— Максим!
Паша тряс его за плечо.
— Теряем ритм!
Монитор пищал. Линия на экране дёргалась — неровная, рваная.
Максим заставил себя двигаться.
— Адреналин, — сказал он. Голос был чужим. — Готовь.
Паша уже набирал. Руки его двигались быстро, точно. Он не задавал вопросов.
Максим смотрел на лицо Романа.
Ты знал. С самого начала знал, что она замужем. Что у неё дочь. Двенадцать лет — Алисе было девять тогда.
И тебе было плевать.
— Адреналин, — Паша протянул шприц.
Максим взял. Нашёл вену. Ввёл.
Монитор продолжал пищать.
— Непрямой массаж, — сказал он.
Руки давили на грудную клетку. Ритмично. Тридцать компрессий. Пауза. Снова.
Лена плакала три дня. Потом перестала. Собрала вещи.
«Я люблю его, Максим. Прости.»
Я не простил.
— Реакции нет, — Паша смотрел на монитор. — Нужен дефибриллятор?
Максим не ответил.
Его руки продолжали давить. Механически. Как учили.
Тридцать компрессий. Пауза.
Алиса спросила: «Папа, почему мама ушла?»
Я не смог ответить.
— Максим, нужен разряд или нет?
Голос Паши — громче теперь. С нотой тревоги.
Максим остановился.
Посмотрел на экран. Фибрилляция. Сердце дрожало, но не качало кровь.
Посмотрел на лицо Романа. Серое. Безжизненное.
Можно ничего не делать. Просто подождать. Минуту. Две.
Никто не узнает.
Три года назад.
Осень. Сентябрь. Жёлтые листья за окном.
Лена сидела на диване. Руки сложены на коленях. Она не смотрела на него.
— Его зовут Роман, — сказала она. Голос был тихим. — Мы познакомились на работе. Он... он понимает меня.
Максим стоял у окна. Смотрел на её отражение в стекле.
— А я — не понимаю?
Она подняла глаза.
— Ты хороший человек, Максим. Правда.
— Но?
Пауза.
— Но с ним — другое.
Часы на стене тикали. Громко. Как метроном.
— Ты уходишь к нему?
Она кивнула.
— И Алиса?
— Алиса останется со мной. По выходным — к тебе.
По выходным.
Двенадцать лет совместной жизни — и «по выходным».
Максим отвернулся. Посмотрел на улицу. Листья кружились в воздухе.
— Ты любишь его?
— Да.
Одно слово.
Он не ответил. Просто стоял. Смотрел на листья.
Через год узнал, что она ушла от Романа тоже. К кому-то другому. Или просто ушла. Не важно.
К нему она не вернулась.
Разряд или нет
— Максим!
Голос Паши — как пощёчина.
Максим моргнул.
Он всё ещё стоял на коленях. Руки — на груди Романа. Монитор пищал.
— Нужен разряд, — сказал Паша. — Твоя команда.
Твоя команда.
Он старший. Он принимает решение.
Максим посмотрел на дефибриллятор. Паша уже держал электроды.
Одна секунда. Можно промедлить одну секунду. Или две. Или три.
Время — его враг. И твой союзник.
Никто не узнает.
Он посмотрел на лицо Романа.
Серое. Безжизненное. Чужое.
Ты забрал у меня всё. Жену. Дом. Дочь по будням.
Ты даже не знал, что у меня есть лицо.
Тишина.
Монитор пищал — тонко, пронзительно.
Паша ждал.
Максим закрыл глаза.
Темнота.
В темноте — лицо Алисы. Ей двенадцать. Волосы как у матери — тёмные. Но смеётся она как он — коротко, отрывисто.
«Пап, ты спас человека?»
Каждый раз спрашивает. После каждой смены.
«Да, малышка. Спас.»
«А если бы не смог?»
Он никогда не отвечал.
Максим открыл глаза.
— Разряд, — сказал он.
Голос был ровным.
Паша не колебался ни секунды. Электроды на грудь. Гель. Контакт.
— Отошли.
Максим убрал руки.
Разряд.
Тело Романа дёрнулось. Спина выгнулась на мгновение.
Монитор...
Пауза.
Пик. Пик. Пик.
Ритм.
— Есть! — Паша выдохнул. — Синусовый ритм.
Максим смотрел на экран.
Линия — ровная теперь. Живая.
Он спас его.
Руки, которые спасают
Транспортировка заняла двенадцать минут.
Роман лежал на носилках. Кислородная маска на лице. Глаза закрыты.
Максим сидел рядом. Следил за монитором. Не смотрел на лицо.
Паша за рулём — на этот раз водитель остался на станции. Сирена молчала. Не было нужды.
На восьмой минуте Роман открыл глаза.
Максим заметил это периферийным зрением. Повернулся.
Взгляд Романа — мутный сначала. Потом — яснее. Он смотрел на Максима.
И узнал.
Максим видел, как зрачки расширились. Как дёрнулся уголок рта.
Роман попытался сказать что-то. Маска мешала. Он поднял руку — слабо, едва оторвал от носилок — и потянулся к лицу.
Максим не двинулся.
Роман сдвинул маску. Губы шевельнулись.
— Мак... сим...
Хриплый шёпот. Еле слышный.
— Ты...
Пауза. Дыхание — тяжёлое, рваное.
— Прости...
Максим смотрел на него.
Молча.
Роман закрыл глаза. Рука упала на грудь.
Максим надел маску обратно.
Приёмный покой кардиологии.
Двери разъехались. Яркий свет. Запах антисептика. Голоса.
— Мужчина сорок семь лет, острый инфаркт миокарда, дефибрилляция на месте, ритм восстановлен. Состояние стабильное.
Врачи приняли носилки. Покатили в реанимацию.
Максим стоял у входа.
Смотрел, как Романа увозят.
— Ты его знаешь?
Паша. Рядом.
Максим не ответил.
Просто повернулся. Пошёл к машине.
Пять часов утра.
Смена закончилась полчаса назад. Сменщики приняли станцию.
Максим сидел в машине скорой. Один. На водительском сиденье.
За окном — рассвет. Серый, бледный. Январский.
Он достал пачку сигарет.
Три года не курил. С того дня, как Лена ушла. Бросил, чтобы доказать себе — может.
Сигарета между пальцами. Зажигалка щёлкнула.
Первая затяжка — горькая, непривычная. Голова слегка закружилась.
Он смотрел на пустую улицу.
Ты его спас.
Да.
Мог не спасать.
Мог.
Почему спас?
Пауза.
Дым поднимался к потолку машины. Медленно.
Потому что Алиса спросит. «Пап, ты спас человека?»
И я должен ответить: да.
Не ему. Не себе.
Ей.
Максим затянулся ещё раз.
Сигарета была наполовину выкурена. Фильтр стал влажным.
Он выбросил её в окно.
Посмотрел на свои руки.
Широкие. С длинными пальцами. Руки, которые спасают.
Не ради него.
Ради себя.
Ради того, кем я хочу быть.
Он завёл двигатель.
И поехал домой.