Через шесть лет после «Ревизора» была опубликована пьеса Гоголя «Театральный разъезд после представления новой комедии», но первые наброски её были сделаны в апреле-мае 1836 года, сразу после премьеры великой комедии. И хотя название обсуждаемого произведения ни разу не упомянуто, суждения и толки о «Ревизоре» здесь переданы полно и верно.
Я не буду подробно разбирать это произведение (а оно сто́ит внимания, недаром В.Г.Белинский охарактеризовал его: «Удивительная вещь — умнее я ничего не читывал по-русски»), но совершенно необходимым считаю остановиться на некоторых деталях.
Первая же ремарка – «Сени театра. С одной стороны видны лестницы, ведущие в ложи и галереи; посредине вход в кресла и амфитеатр, с другой стороны — выход» (описаны сени Александринского театра). Автор пьесы, выйдя после представления, решает: «Попробую, останусь здесь в сенях во все время разъезда. Нельзя, чтобы не было толков о новой пьесе: человек под влиянием первого впечатления всегда жив и спешит им поделиться с другим».
Он слышит очень много отзывов. А мы вместе с ним - и рассуждения о том, что комедия - просто «отвратительная насмешка над Россиею», и вопросы вроде «Зачем эти представления? Какая польза от них? — вот что разрешите мне! Что мне нужды знать, что в таком-то месте есть плуты? Я просто… я не понимаю надобности таких представлений». Есть и «Очень скромно одетый человек» (сам он о себе скажет: «А я ни более, ни менее, как один из тех чиновников, в должности которых выведены были лица комедии, и третьего дня только приехал из своего городка»), не только ответивший на этот вопрос, но и сказавший о роли подобных произведений: «Теперь, именно после этого представления, я чувствую свежесть и вместе с тем новую силу продолжать свое поприще. Я утешен уже мыслью, что подлость у нас не остается скрытою или потворствуемой, что там, в виду всех благородных людей, она поражена осмеянием, что есть перо, которое не укоснит обнаружить низкие наши движения, хотя это и не льстит национальной нашей гордости, и что есть благородное правительство, которое дозволит показать это всем, кому следует, в очи; и уже это одно даёт мне рвение продолжать мою полезную службу».
Упрекают автора, конечно, и за то, что у него «все лица — один отвратительней другого», а зрителям «хотелось бы отдохнуть хоть на одном добром лице», а потому просят посоветовать автору, «чтобы он вывел хоть одного честного человека».
И сам Автор в финале делает свои выводы. И главным из них мне кажется вот этот: «Странно: мне жаль, что никто не заметил честного лица, бывшего в моей пьесе. Да, было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней во все продолжение её. Это честное, благородное лицо был — смех». И дальше будет рассуждение о великой силе смеха.
Есть много рассуждений о «Ревизоре» как абсолютно не смешной пьесе. Простите, но согласиться с этим я никак не могу. Конечно, это не тот смех «смешных светских случаев», о котором мечтает один из зрителей («Ну, положим, например, я отправился на гулянье на Аптекарский остров, а кучер меня вдруг завёз там на Выборгскую или к Смольному монастырю. Мало ли есть всяких смешных сцеплений?») Хотя нужно сказать, что и подобные ситуации в пьесе встречаются – вспомним хотя бы знаменитое «явление» Бобчинского («В это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается») с последующей репликой Городничего: «Уж и вы! не нашли другого места упасть! И растянулся, как чёрт знает что такое». Есть и многочисленные смешные оговорки, и рассказ о двух крысах, но главное не в этом.
Автор не только «дерзнул» «вызвать наружу все, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи», но и (вспомним!) «за одним разом посмеяться над всем».
***********
Что же мы видим? Некий уездный город, затерянный где-то в глубине России, откуда «хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь» (никак не могу принять мнение Ф.В.Булгарина, что это «не русский городок, а малороссийский или белорусский»).
Когда происходит действие комедии? Добчинский укажет, что Хлестаков, живущий в городе две недели, «приехал на Василья Египтянина». Кажется всё ясно. Комментаторы совершенно справедливо замечают: «У народа и до сих пор сохранился обычай, вместо чисел месяца, обозначать время названиями праздников или именами святых». Ищем… И не находим такого святого! Можно встретить указания на Васильевы дни, празднующиеся православными, но их даты (1 января, 28 февраля) никак не подходят: через две недели даже после 28 февраля вряд ли могли быть сцены у открытого окна. В первой черновой редакции Почтмейстер читал в письме Хлестакова: «Мая такого-то числа и пр. и пр. и пр.», - но затем Гоголь это убрал.
И мне кажется, что получилось всё очень логично: дата указана несуществующая – значит, подобное может происходить всегда; город затерян в глубине России – значит, везде.
А творится в этом городе… Да, видимо, снова всё то же, что и везде. Возможно, Гоголь действительно «собрал в одну кучу всё дурное в России», что было разбросано по городам, но вряд ли придумал что-то небывалое.
Итак, внешний вид: «На улицах кабак, нечистота!» В чём это выражается? Великолепный приказ: «Да разметать наскоро старый забор, что возле сапожника, и поставить соломенную веху, чтоб было похоже на планировку». За ним последует замечание: «Оно чем больше ломки, тем больше означает деятельности градоправителя». Ломки! Строительства явно нет (вспомним про церковь, что «начала строиться, но сгорела»). А дальше горестное: «Ах, Боже мой! я и позабыл, что возле того забора навалено на сорок телег всякого сору. Что это за скверный город! только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор — чёрт их знает откудова и нанесут всякой дряни!»
Да, давно живёт высказывание, то чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят. Но мне думается, что необходимо и то, и другое: не только не «нанести всякой дряни», но и эту самую дрянь убрать. А здесь, судя по всему, об уборке улиц и не думают. Отдан же приказ: «Пусть каждый возьмёт в руки по улице... чёрт возьми, по улице — по метле! и вымели бы всю улицу, что идёт к трактиру, и вымели бы чисто...» Не кажется ли вам, что смешная оговорка указывает не только на волнение Городничего, но и на крайнюю редкость подобного распоряжения? А как вы расцените высказывание «какой-нибудь памятник или просто забор»? Для кого нет никакой разницы между этими сооружениями?..
Это, так сказать, внешний вид. А внутреннее состояние?
До следующего раза!
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь