Алло, Римма Павловна?
Полечка, милая, — голос звучал ласково, как перед просьбой. — Ты ведь не занята в субботу?
Я была занята. У нас с Тёмой билеты в кино, первый выходной за месяц. Но я молчала.
Понимаешь, мне срочно нужно в город. К врачу. А Мирон с Евой у меня на даче... Ты же их заберёшь?
Дача находилась в ста километрах от нас. Туда полтора часа на электричке, потом ещё полчаса на автобусе.
А Павел? — спросила она. — Пусть он заберёт.
Павел — мой муж, её сын.
Паша на смене до вечера.
Да тебе что, жалко? Это же твои дети!
Я сжала телефон.
Хорошо. Во сколько мне приехать?
Ну, я уезжаю в девять утра. Так что... к одиннадцати успеешь?
Она положила трубку. Я села на диван и закрыла глаза.
Мирону девять лет, Еве семь. Оставить их одних на даче на два часа...
«Ничего страшного, — сказала я себе. — Дом закрыт, калитка на замке. Старший уже большой».
Но спокойнее мне не стало.
В субботу я встала в шесть утра. Тема ворчал, что билеты пропадут, но не настаивал. Он знал, что со свекровью не поспоришь.
В электричке я читала новости в телефоне, но не могла сосредоточиться.
В голове крутилась одна мысль: «А вдруг что-то случится?»
Мирон мог забраться на чердак. Ева могла выбежать за калитку. Там рядом пруд...
Я набрала номер Риммы Павловны. Сбросила.
Потом снова набрала.
Римма Павловна, вы точно уехали? Дети одни?
Полина, я же говорила! Поезд в девять! Что ты названиваешь?
А вы не могли их с собой взять?
Пауза.
К врачу? С детьми? Ты в своём уме?
Гудки.
Я вышла из электрички и побежала к автобусной остановке. Сердце стучало так, что звенело в ушах.
«Господи, только бы всё было в порядке...»
Калитка была открыта.
Я замерла.
Ветер раскачивал её из стороны в сторону, старые петли скрипели. Замок валялся в траве.
Мирон! — крикнула я. — Ева!
Тишина.
Я побежала к дому. Дверь тоже распахнута. На крыльце валяется детский кроссовок.
Дети! Где вы?!
Я вбежала в дом. Пусто. На столе недоеденные бутерброды, опрокинутая кружка.
Я выскочила во двор и огляделась. Огород, сарай, баня...
И тут я увидела.
У пруда стояла Ева. Одна. Босиком. Смотрела в воду.
Я бросилась к ней.
Ева! Стой! Не двигайся!
Она обернулась. Лицо в слезах.
Мама...
Я подхватила её на руки и прижала к себе так крепко, что она охнула.
Где Мирон? Где брат?!
Он... он ушёл...
Куда?!
В лес. За грибами. Бабушка сказала, что мы можем...
Я опустила Еву на землю и присела перед ней.
Когда он ушёл?
Давно... — Ева всхлипнула. — Я звала его, но он не слышал...
Лес начинался метрах в пятидесяти от дома. Густой, старый, с оврагами.
Я достала телефон. Связи не было.
Пойдём в дом, — сказала я Еве. — Быстро!
Мы вбежали на веранду. Я нашла старый стационарный телефон Риммы Павловны и набрала номер мужа.
Паша, слушай меня внимательно. Мирон ушёл в лес один. Твоя мать оставила детей одних на даче и уехала!
Пауза.
Что? Какой лес? Мама где?
Твоя мать — в городе! А сын — в лесу! Ты понял?!
Он молчал.
Я сейчас приеду, —сказал он. — Держись.
Я положила трубку и обняла Еву.
Всё будет хорошо, — прошептала я, хотя сама в это не верила.
Мирона нашли через час.
Он сидел на поваленном дереве в трёхстах метрах от дома. Весь в грязи, исцарапанный, но целый.
Я заблудился, — тихо сказал он. — Я испугался...
Я не плакала. Я просто держала его за руку и не отпускала.
Паша приехал через два часа. Молча забрал детей и вещи. Молча погрузил всё в машину.
Я ждала, что он хоть что-то скажет. Защитит мать. Найдёт оправдание.
Но он молчал.
Вечером, когда дети уснули, Паша позвонил Римме Павловне.
Я слышала только его часть разговора.
Мама, ты оставила детей одних... Нет, это ненормально... Мирон чуть не потерялся... Нет, я не кричу... Мама, прекрати...
Он положил трубку и посмотрел на меня.
Она сказала, что я неблагодарный сын.
И что ты ответил?
Ничего. Положил трубку.
Мы сидели на кухне. Чайник остывал. За окном темнело.
Она больше не увидит внуков, — сказал Паша. — Никогда.
Я кивнула.
Он взял меня за руку.
Прости. Мне нужно было раньше это понять.
Я молчала. Потому что слова «раньше» уже не имели значения.
Римма Павловна звонила ещё неделю. Просила прощения. Говорила, что не думала, что так получится.
Я не брала трубку.
Потом она написала сообщение: «Я хотела как лучше».
Как лучше.
Я вспомнила Еву у пруда. Мирона на дереве в лесу. Свои трясущиеся руки.
«Как лучше» — это когда ты думаешь не только о себе.
Я заблокировала её номер.
Сейчас, когда я вспоминаю тот день, я понимаю одно: доверие — это не право. Это нужно заслужить.
И если кто-то думает, что родство даёт индульгенцию на безответственность, — он глубоко заблуждается.
Мои дети теперь всегда со мной. Или с мужем. Или с проверенными людьми.
А свекровь... Она видит внуков. Но только в нашем доме. И только когда мы рядом.
Может быть, это жестоко. Но я научилась ставить безопасность детей выше чужих обид.
И мне за это не стыдно.