Его звали Гранит. Не помню настоящего имени. В Зоне имена стираются быстрее, чем чернила на промокшей бумаге. Он был молчаливым, крепким сталкером с лицом, словно вытесанным из камня и руками, которые никогда не дрожали. Мы один раз делили костёр у старой водонапорной башни. Он не говорил лишнего, только кивал, слушая чужие байки. Помню, как он аккуратно чистил свой «Винторез» — с какой-то почти нежной методичностью, будто это был не инструмент смерти, а надёжный верный друг. Впрочем, так оно и было.
Я встретил его на «Тихой». Там, где дорога выходит к заросшим полям, и ветер гудит в ржавых каркасах теплиц.
Он шёл. Но это не была походка. Это было передвижение массы. Медленное, тяжёлое, без цели. Ноги волочились по земле, оставляя борозды в пыли. Руки болтались, как пустые рукава. А лицо… Лицо было безучастным. Совершенно. Ни мысли, ни боли, ни страха. Только открытый, немой рот и глаза, покрытые мутной, влажной плёнкой.
Зомби. Пустая оболочка, в которой остался лишь один инстинкт: жевать, глотать, заполнять нутро чем угодно, чтобы заглушить тишину, оставшуюся вместо души.
Я замер. Сердце сжалось не от страха. От узнавания. Узнал потрёпанный камуфляж, узнал характерный шрам на предплечье от старого ожога «Жарки». Это был он. Гранит. Тот, чьи руки никогда не дрожали.
Он почуял движение. Его голова на гниющей, посиневшей шее медленно повернулась в мою сторону. Мутные глаза скользнули по мне, не видя. Ощущая только тепло, движение, возможную плоть. Он издал звук — не рык, а тихое, булькающее клокотание где-то в глубине гортани. И сделал шаг ко мне. Потом ещё один.
Я отступил. Не от страха. Мне нужно было подумать. Что сделало его таким? Контролёр, выжегший разум пси-штормом? Или что-то похуже — та аномалия, что не убивает, а выскабливает личность, оставляя чистый, животный субстрат? Неважно. Важен был итог: Гранита больше не было. Было только это. Безмозглое мёртвое существо.
Он шёл за мной. Упрямо, медленно, как неумолимая машина. Я мог уйти. Просто развернуться и уйти. Он бы не догнал.
Но я не мог.
Оставить его так? Бродить, пока тело не сгниёт окончательно, пока его не разорвут псы или не пристрелит какой-нибудь новичок, палящий во всё движущееся? Это было бы хуже, чем смерть. Это было бы надругательство над памятью о нём. Над тем Гранитом, который чистил свой «Винторез» с таким уважением к оружию, как к части самого себя.
Я знал, что нужно сделать. И знал где.
Я повернулся и пошёл. Не быстро. Так, чтобы он меня видел, чувствовал. Я вёл его. Как пастух ведёт на забой единственную, безнадёжно больную овцу. Мы шли мимо ржавых теплиц, через высохшую канаву. Он шёл за мной, его булькающее дыхание было единственным звуком в мире.
Я привёл его к «Жарке». Не к той, что бушует и плюется пламенем. К старой, «спящей». Она выглядит как участок спекшейся, стекловидной чёрной массы. Но стоит сделать шаг внутрь — и тихий, невидимый жар за секунды спечёт лёгкие изнутри. Быстро. Без мучений. Почти милосердно.
Я остановился у самого края. Он приблизился. Его пустые глаза смотрели сквозь меня. Я отступил в сторону, дав ему пройти вперёд, к центру пятна.
Он сделал шаг на стекловидную корку. Потом ещё один. Остановился. Будто что-то почувствовал наконец – может, жар, поднимающийся через подошвы. Его голова медленно повернулась, и мутный взгляд на миг встретился с моим. Не было в нём вопроса. Не было просьбы. Была лишь пустота, в которую я смотрел, пытаясь найти хоть отсвет того самого, крепкого, молчаливого парня у костра.
Я кивнул. Тихо прошептал: «Прощай, сталкер».
Он снова издал то клокотание. Развернулся и сделал ещё шаг — в самую глубь.
Воздух над ним дрогнул, заколебался, как над раскалённым камнем. Он не закричал. Не упал. Он просто… осел. Как опущенный на землю рюкзак. И остался недвижимым, пока невидимый огонь не выполнил свою работу. Через минуту это была лишь тёмная, чуть дымящаяся фигура, медленно склоняющаяся к земле, чтобы слиться с ней навсегда.
Я стоял и смотрел. Не было ни отвращения, ни триумфа. Была лишь давящая на сердце грусть и понимание.
Иногда милосердие — это не протянуть руку помощи. Это – найти в себе силы стать проводником. Проводником в никуда. Проводником для того, кто уже не человек, но ещё не прах. Чтобы поставить точку там, где Зона поставила многоточие из вечных, бессмысленных мук.
Я – Тронутый. И сегодня я не просто похоронил сталкера. Я приобрёл надежду самой возможности такого конца для себя. Потому что теперь я знаю: если со мной случится то же самое, мне останется только надеяться, что найдётся кто-то с таким же холодным сердцем и тёплой памятью. Чтобы вывести меня к краю. И кивнуть на прощание.
Я развернулся и ушёл. Оставив то, что когда-то было Гранитом, догорать на алтаре аномального огня. Это был последний долг. И самый страшный из всех.