Она подняла на него глаза, и в них было удивление.
— Вы о чём?
— Просто… теоретически. Если бы вы узнали, что человек вас обманывал, вы смогли бы простить?
Анна долго думала, потом медленно покачала головой.
— Зависит от того, зачем он обманывал. Если ради собственной выгоды и трусости — нет. Но если… если у него были причины, если он защищал кого-то, если его заставили… — Она замолчала, потом добавила тише: — Может быть. Я не знаю.
— Почему вы спрашиваете?
— Просто интересно, — солгал Иван в который раз за этот вечер.
Но она продолжала смотреть на него тем взглядом, в котором было слишком много понимания. И он вдруг подумал: *А что, если она знает? Что если она с самого начала понимала, что он не просто сосед?*
***
В конце февраля Козлов вызвал Ивана на явку.
— Два с половиной месяца, Соколов, — майор расхаживал по комнате, выпуская резкие клубы дыма из папиросы. — Два с половиной месяца ты входишь в доверие. Отлично. Замечательно. Вы пьёте вместе чай, беседуете о жизни. Очень душевно. Но где результат? Где доказательства её связи с немцами?
— Их нет, — коротко ответил Иван, — потому что её связи с немцами, вероятно, тоже нет.
Козлов остановился как вкопанный.
— Что ты сказал?
— За два с половиной месяца плотного наблюдения я не нашёл ни одного доказательства её причастности к передаче информации. Никаких тайных встреч, шифров, подозрительных контактов. Те встречи, которые послужили основанием для разработки, я проверил: коллега из её отдела, помогал получить дополнительные карточки для матери подруги, лежащей в госпитале. Всё легально, всё задокументировано.
Козлов медленно затушил папиросу.
— Коллега? Карточки? Подруга? Всё легально? — повторил он с нарастающей иронией. — И тебе не кажется, что это слишком удобное объяснение?
— Может быть, — согласился Иван. — Но я проверял. Мать подруги действительно в госпитале. Документы оформлены правильно. Коллега — Борис Михайлович Третьяков, сорок два года, работает в Наркомате восемь лет, проверен неоднократно, семья в Москве, никаких связей с иностранцами.
Козлов барабанил пальцами по столу.
— Хорошо. Допустим. Тогда объясни мне, Соколов, как три документа, к которым она имела доступ, оказались в немецких сводках? Совпадение? Трижды?
— Не знаю, — честно ответил Иван. — Но эти документы проходили через десятки рук: переводчиков, машинисток, курьеров, архивариусов. У каждого был доступ. Выбрали её, потому что она вдова, одинока, психологически уязвима — классический портрет потенциального агента. Но это не делает её виновной.
Козлов долго смотрел на него, потом сел за стол, закурил новую папиросу.
— Я начинаю думать, что ты слишком вжился в роль, капитан. Это опасно. Когда оперативник начинает верить в свою легенду, он перестаёт быть оперативником. Он становится объектом. А объекты не ловят шпионов. Они сами ими становятся.
Иван молчал. Он не мог возразить — Козлов был прав. Грань стиралась. Он просыпался утром и первым делом думал не о задании, а о том, увидит ли сегодня Анну на кухне. Ловил себя на том, что искренне радуется, когда она делится с ним чем-то личным. Уже не разыгрывал заинтересованность — он действительно был заинтересован.
— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Давление. Нужно создать ситуацию, в которой она либо себя выдаст, либо окончательно докажет невиновность. Есть метод. — Козлов достал из папки лист бумаги. — Мы инсценируем утечку. Подбросим ей документ с заведомо ложной информацией. Если передаст его дальше — поймаем с поличным. Если нет — закроем разработку.
Иван взял лист, пробежал глазами. Фальшивая сводка о передислокации воинских частей — грубая, очевидная приманка для немецкой разведки.
— Как ты собираешься ей его подбросить?
— Через тебя. Ты случайно оставишь документ у себя в комнате. Она зайдёт, увидит. Любопытство — естественная реакция. Если не виновна — спросит, что это. Если виновна — попытается переписать или сфотографировать.
Иван медленно положил лист на стол.
— Это провокация.
— Это оперативная необходимость. У нас нет времени ждать ещё два месяца. Война заканчивается. Немцы в панике сворачивают агентурные сети. Если она работает на них — либо получила приказ об эвакуации, либо готовится уничтожить улики. Нам нужно действовать сейчас.
Иван знал: спорить бесполезно. «Приказ есть приказ». Но внутри всё сопротивлялось этой идее. Подставлять Анну таким грубым способом — это было не просто против профессиональной этики. Это было против всего, во что он верил.
— Хорошо, — сказал он глухо. — Когда?
— Завтра. Документ будешь держать на столе вечером. Мы установим скрытое наблюдение через стену. Увидим, что она сделает.
Козлов встал, подошёл к Ивану, положил руку ему на плечо.
— Я понимаю, что тебе нелегко. Понимаю, что она хороший человек. Но даже хорошие люди бывают предателями, Соколов. Иногда — особенно хорошие. Потому что их легче вербовать через сочувствие, через идеи. Сделай свою работу. А там видно будет.
Когда Иван вышел из безопасной квартиры, начинался вечер. Москва тонула в мартовских сумерках, грязных и промозглых. Он шёл по улицам, не замечая прохожих, не чувствуя холода. В кармане лежал фальшивый документ, который завтра мог разрушить жизнь женщины, которая ему доверяла. Или подтвердить, что она всё это время обманывала его.
Он не знал, какой из вариантов пугал его больше.
***
На рассвете Иван стоял у окна своей комнаты, глядя на пустынную улицу. В кармане пиджака лежал тот самый фальшивый документ — сводка о передислокации частей, которую Козлов велел оставить на видном месте. Проверка. Западня. Способ узнать, кто она на самом деле.
Он вспомнил вчерашний вечер: как Анна делилась с ним последним куском хлеба, как её тонкие пальцы дрожали, когда она наливала чай, как она смотрела на него — не с подозрением, а с робкой надеждой, что в этом холодном мире есть хотя бы один человек, которому можно довериться.
И теперь он должен был предать это доверие самым подлым способом.
День тянулся невыносимо. На заводе Иван работал на автомате, механически выполняя операции. Вернулся раньше обычного. Разложил фальшивку на столе так, чтобы казалось, будто документ выпал из портфеля случайно: гриф «Секретно», красная печать, официальный бланк — всё идеально.
Елена вернулась через час. Он услышал, как она возится на кухне, собрался с духом, вышел.
Она стояла у плиты, варила скудную похлёбку. Обернулась, увидела его, на лице мелькнула улыбка — настоящая, тёплая. От этой улыбки ему стало ещё хуже.
— Иван Петрович, — сказала она, отставляя кастрюлю, — хотела вас попросить: у меня заедает замок на двери. Никак не могу открыть. Вы не могли бы посмотреть?
Он кивнул, пошёл за ней. Старый, почти заржавленный замок действительно заедал. Он повозился с ним минут десять, пока механизм не поддался. За эти десять минут Анна стояла рядом, смотрела, как он работает — и что-то в этой близости, в её присутствии, было почти невыносимым.
— Спасибо, — сказала она, когда он закончил. — Вы очень добры.
Слово «добры» прозвучало так, будто она давно не произносила его — будто доброта стала чем-то редким, почти невероятным.
— Анна Сергеевна, — заставил он себя говорить ровно, — у меня есть чай, настоящий. Может, зайдёте? Я… хотел бы поговорить.
Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалась целая гамма чувств: удивление, сомнение, но главное — желание. Желание не быть одной хотя бы час.
— Я приду через полчаса, — тихо ответила она.
Эти полчаса были худшими в жизни Ивана. Он сидел в своей комнате, глядя на разложенный документ, и думал: *Ещё не поздно убрать его. Сказать Козлову, что не успел, что она не зашла.* Но это означало бы провал операции. Означало бы, что он поставил личные чувства выше долга.
Стук в дверь. Анна вошла в его комнату впервые. Огляделась. Всё было скромно, аскетично. Единственное, что выделялось — стопка книг на подоконнике.
— Толстой, Чехов, Тургенев… — прошептала она. — Вы читаете классику?
— Пытаюсь. Иногда кажется, что только в книгах осталось что-то человеческое.
Она села за стол, взяла кружку в ладони, как будто согреваясь. Они говорили — о книгах, о довоенной жизни, о мечтах, которые война украла. Она рассказала, как мечтала перевести «Фауста» Гёте и сдать первый в СССР полный перевод.
Иван слушал, и каждое её слово было ножом в сердце.
Прошло минут двадцать, когда он вдруг вспомнил:
— Анна Сергеевна, простите, я совсем забыл. Мне нужно спуститься к дворнику — отдать дрова с прошлой недели. Это на пять минут. Вы можете подождать?
Она кивнула.
— Конечно.
Он вышел, оставив дверь чуть приоткрытой. За стеной в соседней комнате сидели двое оперативников Козлова с оборудованием для скрытого наблюдения. Они должны были зафиксировать всё.
Иван спустился вниз, вышел во двор, прислонился к стене дома, закурил. Руки дрожали. Он смотрел на часы: прошла минута. Две. Три. Наверху Анна была одна в комнате с документом, лежащим на столе на виду. Что она делает?
Пять минут показались вечностью. Он затушил папиросу, вернулся наверх. Вошёл в комнату.
Анна сидела на том же месте, держала в руках кружку. Она подняла на него глаза.
— Всё улажено?
— Да.
Он сел напротив. Документ лежал на столе точно так же, как он его оставил — нетронутый.
Они ещё немного поговорили, потом она поднялась.
— Спасибо за чай и за разговор. Мне пора.
Когда она ушла, Иван сел на край койки. В груди разливалось странное чувство — облегчение, смешанное с виной. Она не взяла документ. Не переписала. Даже не подошла к столу. Она просто ждала его.
Через полчаса в дверь постучали. Вошли двое оперативников Козлова.
— Товарищ капитан. — Один протянул ему фотопластинки. — Результаты наблюдения.
Иван взял их, поднёс к свету лампы. На снимках, сделанных через щель в стене, была видна Анна: она сидела за столом, смотрела в окно, потом взяла со стола одну из его книг — «Война и мир» — и читала, пока ждала. Документ, лежавший в полуметре от неё, она не заметила. Или сделала вид, что не заметила.
— Объект чист, — сказал оперативник бесцветно. — Провокация не сработала. Доложим майору.
Когда они ушли, Иван долго сидел в темноте. Он должен был радоваться — Анна невиновна, проверка пройдена, — но вместо радости чувствовал опустошение. Он понял, что хотел, чтобы она оказалась шпионкой — потому что тогда всё было бы просто: арест, дело, конец. И он мог бы вернуться к своей прежней жизни оперативника, для которого люди — это объекты, дела, фамилии в отчётах.
Но она оказалась тем, кем казалась: просто одинокой женщиной, пытающейся выжить. И теперь ему придётся жить с осознанием того, что он едва не предал единственного человека, который за последние месяцы доверился ему по-настоящему.
***
На следующей явке Козлов выслушал его доклад молча.
— Провокация не дала результата, — констатировал майор. — Либо она действительно чиста, либо настолько профессиональна, что распознала ловушку.
— Она чиста, — твёрдо сказал Иван. — Я уверен.
— Твоя уверенность — не доказательство. Но время истекло. Центр требует закрыть разработку. Либо мы представляем доказательства её работы на немцев, либо признаём, что утечка была в другом месте.
Он достал из папки документ, протянул Ивану.
— Читай.
Это была справка из архива НКГБ. Сухая, протокольная:
*«По материалам проверки установлено: источник утечки документов из Наркомата иностранных дел — сотрудник шифровального отдела Василий Тимофеевич Жданов. Арестован 10 февраля 1945 года, признался полностью. Передавал копии документов немецкой агентуре через курьера. Разработка объекта Волкова А.С. подлежит закрытию за отсутствием состава преступления».*
Иван читал и перечитывал строки. Она была невиновна. Всегда была. Те встречи, те совпадения — всё это была просто цепь случайностей. А он два месяца играл роль, обманывал, входил в доверие, чтобы поймать врага, которого не существовало.
— Дело закрыто, — сказал Козлов. — Ты свободен. Можешь прекратить легенду, вернуться к основной работе.
— А что с ней? С Анной Сергеевной?
Козлов посмотрел на него внимательно — слишком внимательно.
— Ничего. Она продолжит жить своей жизнью, не зная, что последние два месяца за ней следили, проверяли каждый её шаг. — Пауза. — Это лучший вариант для неё. Узнав правду, это бы её сломало. Людям не нужно знать, как их защищают… или подозревают.
Иван вышел из безопасной квартиры в зимние сумерки. Снег хрустел под ногами. Где-то вдалеке звонили трамваи. Обычная московская жизнь. Он мог сейчас пойти домой, в свою настоящую квартиру, вернуться к своей настоящей работе. Легенда больше не нужна.
Но вместо этого он автоматически шёл к коммуналке на Таганке — к той жизни, которая была ложью, к той комнате, где за тонкой стеной жила женщина, которая доверяла Ивану Петровичу Соколову — человеку, которого не существовало.
***
Иван поднялся на третий этаж, остановился в коридоре. Из-за двери её комнаты доносилась тишина — плотная, обжитая, знакомая. Он знал, что она дома: видел свет в окне снизу. Видел — и не мог заставить себя постучать. Потому что если постучит, нужно будет либо продолжать ложь, либо сказать правду. А правда уничтожит то, что родилось между ними за эти два месяца.
Дверь её комнаты неожиданно открылась. Анна стояла на пороге в том же вязаном свитере, с распущенными волосами. Она смотрела на него спокойно, без удивления.
— Давно стоите?
— Несколько минут.
— Зайдёте? Или так и будете стоять в коридоре до утра?
В её голосе не было насмешки — только усталое понимание чего-то, что он не мог расшифровать.
Он вошёл. Комната была такой же — аккуратной, скудной, с фотографией мужа на стене. Но что-то изменилось. Или изменился он сам.
Анна заварила чай — всё тот же травяной, из посылки. Они сидели за столом друг напротив друга. Молчали. Тишина не была неловкой, но была тяжёлой, как перед грозой.
— Вы пришли попрощаться? — сказала она вдруг. Не вопрос. Утверждение.
Иван замер с кружкой в руках. Посмотрел на неё в упор. Она не отводила взгляда.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. Чувствую. Последние дни вы… другой. Будто уже наполовину не здесь. Будто собираетесь уйти.
Он молчал. Не мог ни подтвердить, ни опровергнуть.
Она продолжала смотреть на него, и в её глазах было столько боли, что ему захотелось встать и уйти, не оглядываясь. Но он не мог.
— Я не хочу знать, кто вы на самом деле, — тихо сказала Анна. — Не хочу знать, зачем вы здесь появились, зачем остались. Потому что если узнаю — всё разрушится. А мне… Мне нужно верить, что хотя бы эти два месяца были настоящими. Что не всё было ложью.
Иван поставил кружку на стол. Руки дрожали.
— Не всё было ложью.
— Но многое… — Она улыбнулась слабо, горько.
Он не ответил. Ответ был написан на его лице.
Анна встала, отвернулась к окну. Стояла спиной к нему, обхватив себя руками, словно мерзла.
— Знаете, что самое страшное? — произнесла она в темноту за окном. — Не то, что вы обманывали, а то, что я поверила. Впервые за четыре года я позволила себе поверить, что могу снова кому-то доверять. И вот результат.
— Анна Сергеевна, не надо!
Она повернулась. По её щеке медленно скатилась слеза, но голос оставался ровным.
— Не объясняйте, не оправдывайтесь. У вас были причины, наверное, важные, государственные. Я понимаю — война. Но мне от этого не легче.
Иван встал, шагнул к ней. Остановился в метре, не решаясь приблизиться.
— Я не хотел. Я не планировал. Это просто… случилось.
— Что случилось? — она смотрела на него в упор. — Что вы почувствовали? Или всё это тоже было частью работы?
— Нет, — твёрдо ответил он. — Это было настоящим. Вы. То, что я чувствую. Это единственное настоящее за последние два месяца.
Она смотрела на него долго, изучающе. Пыталась найти ложь, но не находила. Потому что это была правда. Единственная правда, которую он мог ей сказать.
— Уходите, — шепнула она наконец. — Пожалуйста. Прямо сейчас. Потому что если вы останетесь ещё хоть минуту, я… я попрошу вас не уходить. А вы уйдёте всё равно. И тогда будет ещё больнее.
Иван стоял, и всё внутри него разрывалось. Он мог остаться. Мог бросить всё — службу, легенду, настоящее имя. Мог стать Иваном Петровичем Соколовым по-настоящему. Жить в этой коммуналке, работать на заводе, каждый вечер возвращаться к ней.
Но он не мог — потому что это означало предать не только службу, это означало предать самого себя, всё, чему он посвятил жизнь.
Он молча кивнул, развернулся к двери, остановился на пороге.
— Прощайте, Анна Сергеевна.
— Прощайте, Иван Петрович. Или как вас там на самом деле зовут?
Он не ответил. Вышел. Закрыл дверь за собой. Стоял в тёмном коридоре, прислонившись лбом к стене, пока не услышал, как за дверью раздался приглушённый всхлип. Один. Потом тишина.
Он ушёл. Спустился по лестнице, вышел во двор. Март встретил его колючим ветром и мокрым снегом. Он шёл по пустынным улицам и впервые за годы службы чувствовал, что предал. Не Родину, не долг — а человека. Живого, доверившегося ему человека.
***
Прошло три недели. Иван вернулся к своей настоящей работе. Допросы, наблюдения, разработка новых объектов. Рутина контрразведки поглотила его снова.
Козлов ни о чём не спрашивал, только однажды, передавая новое дело, задержал взгляд на его лице и сказал:
— Ты постарел, Соколов. Отдохнуть бы надо.
Иван не ответил. Он не мог отдохнуть. По ночам он просыпался от того, что видел её глаза — серо-золотые, полные боли. Днём ловил себя на том, что автоматически сворачивает на Таганку, хотя туда ему больше не нужно было идти.
Апрель принёс оттепель. Новости с фронта шли одна лучше другой. Советские войска в Берлине, капитуляция Германии вот-вот. Победа была близка. Все говорили о ней, готовились, ждали. Но Иван чувствовал только пустоту.
В конце апреля, когда вся Москва ликовала от новостей о падении Берлина, он получил от Козлова странное задание.
— Соколов, есть для тебя работа. Деликатная. Объект Волкова Анна Сергеевна — твоя бывшая разработка.
Сердце ухнуло вниз.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Наоборот, она подала заявление на выезд в освобождённую Польшу. Хочет работать переводчицей в нашем представительстве в Варшаве. Стандартная процедура: нужно дать заключение о благонадёжности. Ты её два месяца разрабатывал. Напиши характеристику.
Иван взял папку. Там лежало заявление, написанное её аккуратным почерком — несколько строк о желании продолжить службу Родине, о знании языков, о готовности к переезду. Он читал и понимал: она бежала. Из этого города, из этой коммуналки, из той жизни, где каждый угол напоминал о нём.
— Когда нужна характеристика?
— Завтра. Комиссия решает послезавтра.
Иван кивнул. Забрал папку. Вернулся к себе в кабинет. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги. Карандаш завис над ним.
Он мог написать так, что её не отпустят. Формально — по любой причине: недостаточная политическая подготовка, сомнительные контакты, психологическая неустойчивость после потери мужа. Любая отписка — и комиссия откажет. Она останется. Будет жить через стену от той комнаты, где он притворялся другим. Может быть, когда-нибудь они снова встретятся?
Но это было бы эгоизмом. Жестокостью. Последним предательством.
Иван начал писать. Ровным служебным языком, без эмоций:
«Волкова А.С. зарекомендовала себя как дисциплинированный, идейно-устойчивый работник. Профессиональные качества высокие. Морально-политический облик соответствует требованиям. Препятствий к направлению в зарубежное представительство не имеется».
Подписал, поставил печать, положил лист в папку.
Всё. Он больше никогда её не увидит. И это было правильно. Единственное правильное решение, которое он принял за все эти месяцы.
***
9 мая 1945 года Москва взорвалась салютом. Победа. Люди плакали, обнимались, целовались на улицах. Иван стоял на Красной площади в толпе ликующих людей и смотрел на залпы в небе. Разноцветные огни вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли — как его легенда, как его любовь.
Он подумал об Анне. Где она сейчас? Уже в Варшаве или ещё в Москве собирает вещи, готовится к отъезду? Смотрит ли она сейчас на этот же салют? И что она чувствует?
Рядом кто-то запел, голоса подхватили — молодые солдаты, девушки, старики пели о победе, о мире, о том, что война кончилась. Иван не пел. Он стоял молча, и в душе была не радость, а странная, выжженная пустота.
Война кончилась, но его личная война — война с самим собой — только начиналась.
***
Лето 1945 года. Москва залечивала раны, возвращалась к мирной жизни. Демобилизованные солдаты заполнили улицы. Женщины меняли военную форму на платья. Жизнь, замершая на четыре года, медленно, с трудом, но оживала.
Капитан Соколов продолжал службу. Новые дела, новые объекты, новые легенды. Он был хорошим оперативником — даже очень хорошим. Козлов несколько раз отмечал его в приказах, представлял к наградам. Но что-то внутри сломалось. Иван чувствовал это каждый раз, когда начинал новую разработку: входить в доверие, притворяться, использовать чужое одиночество и боль как инструмент — всё это вдруг стало невыносимо тяжёлым. Он делал свою работу, делал хорошо, но больше не получал от неё удовлетворения.
Однажды августовским вечером, когда он возвращался домой в свою настоящую квартиру, не в ту коммуналку, которая давно осталась в прошлом, его остановил мальчишка лет десяти.
— Дядя, вам письмо! — пропищал он и сунул в руку конверт.
— Откуда?
— Тётя сказала передать, вон та!
Иван обернулся. На углу улицы в тени дерева стояла женская фигура. Даже в сумерках он узнал её силуэт. Сердце болезненно сжалось. Анна.
Она не подошла ближе — просто стояла и смотрела. Потом медленно подняла руку — не прощания, не приветствия, просто жест. Потом развернулась и пошла прочь.
Он хотел окликнуть её, побежать следом, но ноги не слушались. Он стоял, сжимая конверт, и смотрел, как она растворяется в вечерней толпе.
Дома он открыл письмо дрожащими руками. Внутри был один лист, исписанный её ровным почерком:
«Иван Петрович, или как вас там зовут на самом деле? Я уезжаю завтра. Навсегда. В Варшаву, а потом, может быть, куда-то ещё. Я не знаю, зачем пишу это письмо. Может быть, чтобы сказать то, что не смогла сказать тогда, в последний вечер?
Я не сержусь на вас. Я пыталась, но не могу. Вы делали свою работу, защищали Родину, может быть, даже спасали чьи-то жизни. Я понимаю. Но я хочу, чтобы вы знали: те два месяца были для меня настоящими. Впервые за четыре года я почувствовала, что живу, а не просто существую. Вы вернули мне это. И не важно, что вся наша история была построена на лжи. Мои чувства были правдой.
Надеюсь, что и ваши тоже. Хотя бы немного. Я не прошу вас ни о чём. Не жду ответа. Просто хочу, чтобы вы помнили: человек, которого вы разрабатывали как объект, был живым. С сердцем, надеждами, болью. И вы не просто выполняли задание — вы изменили чью-то жизнь. Мою жизнь.
Будьте счастливы, если это возможно в вашей профессии. А».
Иван читал и перечитывал письмо, пока буквы не поплыли перед глазами. Потом сложил его, спрятал в самый дальний ящик стола — туда, где хранил немногие личные вещи: фотографию родителей, орден за Москву, письмо товарища, погибшего в 42-м. Вещи, которые ничего не значили для дела, но значили всё для него.
Он больше никогда не открывал этот ящик, не перечитывал письмо. Но знал, что оно там. Знал и помнил.
***
Спустя годы, когда капитан Соколов стал майором, потом полковником, когда волосы поседели, а лицо покрылось сетью морщин, когда война стала историей, а он сам — одним из тех, кто эту историю ковал в тени, он иногда думал о той зиме 45-го. О коммуналке на Таганке. О женщине с серо-золотыми глазами. О том, как легко можно войти в чужую жизнь под прикрытием легенды — и как невозможно из неё выйти, не оставив в ней частичку себя.
Любовь под прикрытием — самое опасное задание в его карьере. Единственное, которое он не смог завершить без потерь. Он потерял не объект — он потерял часть самого себя. И никакая награда, никакое звание, никакая служба Родине не могли вернуть то, что осталось в той маленькой комнате за тонкой стеной — в запахе травяного чая и в тишине, которая была теплее любых слов.
Война закончилась салютами и слезами радости, а его личная война продолжалась каждый день — война между долгом и совестью, между профессией и человечностью, между капитаном Соколовым, который защищал Родину любой ценой, и Иваном, который просто хотел быть честным с тем, кого полюбил.