-Не ходи туда, Вера! – плакала Женя. – Прошу тебя, не ходи!
За окном горели яркие звёзды, но луны в ту ночь на небе не было. Уж неизвестно, кто сказал Вере, что нужно это делать в новолуние, но она была уверена, что только в эту ночь, и никогда больше.
-Вот влюбишься, поймёшь! – шипела Вера. – Сиди тихо и не вздумай сдать меня родителям! Я тебя никогда не прощу, поняла?
Женя обожала старшую сестру, и ради неё была готова на всё. Только вот идти к старухе на пасеку… Ни за что! В деревне говорили, что пасеку охраняют собаки, похожие на волков, и всех пропавших в округе людей в последний раз видели недалеко от пасеки. Ходить туда мог только дядя Семён, и то в определённый четверг месяца. Он забирал мёд и привозил старухе то, что она заказывала.
-Ведьма она, – говорил он. – Вот те крест, мне придумывать не надо! Там у неё домовые за печью шуршат, а за ульями чисто леший ухаживает.
В деревне говорили, что, если украсть из улья свежий мёд, им можно, кого хочешь приворожить. Женя не особо в это верила, да и сестра раньше тоже, но с тех пор, как влюбилась в сына председателя Пашку, словно умом повредилась – стала верить во всякую ерунду, лишь бы добиться взаимности. Пашка её не замечал – Вера для него была мелкой школьницей, хотя она уже в выпускной класс перевелась, а он уже три года как студент. И каждый раз привозил из города новую девицу. Бабник был этот Пашка, и что он сдался Вере, Женя не понимала.
Чтобы родители не застукали, Вера вылезла в окно и побежала от дома в сторону пасеки. А Женя сидела у этого окна и плакала: она страшно боялась, что с Верой что-то плохое случится, и ругала себя за трусость. Женя прислушивалась к ночным звукам, и каждый из них пугал её ещё больше. К тому времени, когда вернулась Вера, Женя так измаялась, что мгновенно уснула, уткнувшись в плечо сестры.
А утром у Веры начался жар. Родители подумали, что Вера простыла, накупалась в холодной реке, но Женя знала – это не простуда. Старуха прокляла Веру, поймала на воровстве – в пакете, который принесла с собой Вера, лежали соты со свежим мёдом, от аромата которого у Жени кружилась голова.
-Унеси мёд Пашке, – слабым голосом попросила Веру. – Умоляю тебя, сделай это для меня!
Сначала Женя отказывалась, но когда на третий день температура у Веры поднялась до сорока, она сказала:
-Ладно, я сделаю это. Ты только живи, ладно? Я приведу к тебе твоего Пашку.
Была пятница, и Женя отправилась на дискотеку в клуб, где тусовалась вся молодёжь в деревне.
Не так это оказалось просто: заставить Пашку съесть мёд. Вокруг него всегда ошивалась его свита, и на Женю, которая отиралась рядом, смотрели с недоумением. Наконец, она дождалась, когда Пашка побежал в туалет за клубом, и поймала его за рукав.
-Чего тебе, малая? – усмехнулся он.
-Я тебя мёдом хотела угостить, – пролепетала Женя.
Пашка засмеялся.
-Не у старухи ли ты его украла? Слушай, я с такими малолетками встречаться не могу, ты ж несовершеннолетняя ещё поди!
-Да это просто мёд, – промямлила Женя. – И я не малолетка, мне шестнадцать уже.
-Ну, давай свой мёд.
Он откусил кусок от сот, измазавшись в мёде, да и у самой Жени всё руки были липкие.
-Пошли умываться, обольстительница, – засмеялся он.
Пашка повёл её к колонке, где подержал рычаг, пока Женя мыла руки. Женя всё это время с любопытством пялилась на Пашку, ожидая, когда заклинание подействует.
-Не, ты, правда, что ли, украла его у старухи? Во смелая!
А Женя вдруг разрыдалась.
-Эй, ты чего?
Он наклонился к Жене, и стало ясно, что Пашка не очень трезв. Но это, может, было и к лучшему, потому что он был добрее обычного.
-Не реви, дурочка. Ну зачем я тебе? Ты же вон какая кнопка ещё!
Сквозь рыдания Женя рассказала про Веру, что она проклята старухой и что надо что-то делать, иначе Вера не поправится.
-Я пойду к старухе и попрошу её спасти Веру, – решительно произнесла Женя, хотя от одной мысли об этом по спине побежали ледяные мурашки.
-Ладно, малая, идём вместе, порешаем ваши дела с бабкой.
Сначала Женя даже не поверила, что он и правда готов с ней пойти. А как поняла, обрадовалась: вдвоём не так страшно.
Тропинка к пасеке вилась между покосившимися избами на краю деревни, затем уходила в лес. Женя шла чуть позади Пашки, пытаясь унять дрожь в коленях. Он шагал уверенно, посвистывая, будто отправлялся не к колдунье, а на обычную прогулку.
-Ты правда не боишься? – спросила Женя, едва догоняя его.
Пашка ухмыльнулся:
-Бабульке лет восемьдесят, по рассказам. Что она мне сделает?
-Она ведьма, – прошептала Женя.
Лес вокруг потемнел, словно поглотил последние лучи заходящего солнца.
-Всякие байки рассказывают, – отмахнулся Пашка, но в его голосе появилась неуверенность.
Тропинка становилась уже, ветви хлестали по лицу. И тут впереди послышался лай – не обычный собачий, а низкий, угрожающий, больше похожий на волчий вой. Пашка остановился.
-Может, вернёмся? – Женя ухватилась за его рукав.
-Ты же сестру вылечить хотела, – напомнил он. – Идём.
Они сделали ещё несколько шагов, и пасека открылась перед ними: десятки ульев, аккуратно расставленных на поляне, старый дом с покосившейся трубой. А перед домом на лавке сидела старуха. Она смотрела на них, будто ждала.
Собаки – их было три – поднялись из-за ульев. Крупные, с густой шерстью и светящимися в сумерках глазами. Они не лаяли, только тихо рычали, преграждая путь.
-За мёдом пришли? – голос у старухи был сухой, как осенняя листва. – Или уже наворовали вдоволь?
Женя хотела было убежать, но ноги не слушались. Пашка вытолкнул её вперёд.
-Бабушка, мы не за мёдом. Моя сестра... Вера... Она взяла у вас мёд в новолуние. Теперь она больна, очень больна.
Старуха медленно повернула голову. Глаза у неё были почти белёсыми, мутными, но взгляд – пронзительным.
-Так, значит, та девица – твоя сестра? – она изучающе смотрела на Женю. – А этот парень зачем пришёл?
-Я с ней, – коротко сказал Пашка. – Помочь хочу.
Старуха хмыкнула, поднялась с лавки. Она была невысокой, сгорбленной, но в движениях чувствовалась странная сила.
-Девчонка украла то, что не следовало. Мёд с пасеки в новолуние – не для приворотов. Он для иного. Для границы между мирами. И теперь она сама на этой границе.
Женя почувствовала, как холодеет внутри.
-Она поправится?
-Не знаю, – равнодушно ответила старуха. – Может, и нет. И ещё, – старуха подошла к Пашке вплотную. – Ты съел тот мёд. Значит, и на тебе теперь печать проклятья.
-И что делать?
Пашка, казалось, совсем не испугался.
Старуха прошла мимо них к ближайшему улью, провела рукой по деревянной крышке. Пчёлы гудели вокруг, но ни одна не приближалась к ней.
-У меня брат как раз заболел, помощь нужна. Месяц работы на пасеке. Вы выполняете всё, что скажу – я снимаю проклятие с Веры. Откажетесь – она не переживёт следующего новолуния.
Женя посмотрела на Пашку. Она была уверена, что он откажется. Зачем ему, студенту, городскому парню, возиться тут целый месяц? Он посмеётся и уйдёт.
Но Пашка молчал, разглядывая пасеку. Потом кивнул:
-Договорились. С чего начнём?
Старуха удивилась – это было видно по лёгкому движению бровей.
-Завтра на рассвете будьте здесь. Принесёте дров, воды из ключа, поможете с ульями. И запомните: на пасеке есть правила. Не подходите к дальним ульям у леса. Не разговаривайте с теми, кто покажется вам в тумане. И никогда не злите пчёл.
Женя кивнула, слишком напуганная, чтобы говорить.
Она повернулась и пошла к дому. Собаки проводили их взглядом до самого леса.
На обратном пути Пашка молчал. Только у края леса, когда вдали замигали огни деревни, он сказал:
-Завтра в пять утра встретимся у колонки. Не проспи.
-Ты правда пойдёшь? – не поверила Женя. – Почему? Тоже боишься заболеть?
Пашка остановился, посмотрел на темнеющее небо.
-Ну не бросать же тебя одну.
Женя смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она и представить не могла, что под этой маской самодовольного бабника скрывается что-то человеческое.
-Спасибо, – прошептала она.
-Не за что пока, – Пашка усмехнулся, но уже без прежней снисходительности. – Неизвестно, что эта бабка с нас потребует. И что это за «те, кто покажется в тумане»...
Они дошли до дома Жени. В окне её комнаты горел свет – там лежала Вера, горящая в лихорадке.
-До завтра, – сказал Пашка и ушёл, растворившись в вечерних сумерках.
Женя зашла в дом, прошмыгнула в комнату, села рядом с сестрой. Вера бредила, что-то шептала о пчёлах, о лесе, о чьих-то глазах, смотрящих из тьмы.
-Мы тебя спасём, – прошептала Женя, беря горячую руку сестры. – Обещаю.
За окном полностью стемнело. Где-то вдалеке, со стороны пасеки, послышался протяжный вой. То ли собачий, то ли вовсе не собачий.
А в воздухе, сладкий и густой, вился запах мёда.
***
Женя, едва открыв глаза, услышала тихий стук в окно. Пашка стоял во дворе, в рабочей одежде, с двумя фонарями в руках. Он выглядел невыспавшимся, но решительным.
-Шевелись, – шепнул он. – Старуха сказала к пяти быть.
Дорога к пасеке в предрассветных сумерках казалась ещё страшнее, чем вечером. Тени деревьев вытягивались в причудливых формах, а каждый шорох заставлял вздрагивать. Но с Пашкой рядом Женя чувствовала себя защищённой – странное чувство, учитывая, что всего два дня назад она его боялась и не понимала.
Старуха ждала их у ворот пасеки. В руках она держала два вёдра.
-Ключ в лесу, – указала она. – Вода должна быть свежей, до восхода солнца. Не расплескайте.
Пашка взял ведра, кивнул Жене:
-Пойдём.
Ключ оказался маленьким родничком у подножия старой ели. Вода в нём была ледяной, кристально чистой и странно тихой. Она не журчала, как положено роднику, а струилась беззвучно.
-Тут что-то не так, – прошептала Женя, наполняя ведро.
-Много чего тут не так, – Пашка оглянулся по сторонам. – Смотри.
В тумане, стлавшемся между деревьями, мелькнула тень. Человеческая, но слишком высокая и тонкая. Женя вскрикнула, уронив ведро.
-Тише, – Пашка схватил её за руку. – Помнишь, что говорила старуха? Не разговаривай с теми, кто в тумане.
Тень не приближалась, просто стояла и наблюдала. Они быстро наполнили ведра и почти бегом вернулись на пасеку.
Старуха, увидев их бледные лица, лишь хмыкнула:
-Видели? Это стражники. Они следят, чтобы чужие не трогали ключ. Вы теперь не чужие – пока работаете на меня.
Вторым заданием была заготовка дров. Пашка рубил, Женя носила и складывала поленья под навес. Работа была тяжёлой, руки быстро покрылись мозолями, спина ныла. Но с каждым часом страх отступал, заменяясь усталостью и странным чувством единства.
Пашка работал молча, сосредоточенно. Женя наблюдала за ним краем глаза: как он ловко управлялся с топором, как вздувались вены на руках при каждом взмахе, как он иногда останавливался, чтобы смахнуть пот со лба. И с каждым таким взглядом в груди у неё теплело.
-Ты почему в городе не остался на лето? – спросила она во время короткого перерыва.
Пашка отпил из принесённой с собой бутылки, протянул ей:
-Надоело. Вечная суета, всё ненастоящее. А тут... – он оглядел пасеку, лес за ней. – Тут мне всё знакомо и понятно.
Женя улыбнулась. Она никогда не видела его таким – без маски превосходства, без снисходительной улыбки. Простым уставшим парнем.
Старуха позвала их к ульям. Нужно было проверить рамки, не завелась ли моль. Женя боялась пчёл, но старуха показала, как правильно двигаться – плавно, без резких жестов.
-Пчёлы чувствуют страх, – сказала она. – И злобу. А ещё... влюблённость. – Она посмотрела на Женю, и девочка почувствовала, как горит всё лицо.
Пашка, стоя рядом, усмехнулся:
-Так вот почему они вокруг меня так кружат – чувствуют мой страх перед вами.
Старуха хмыкнула, но ничего не сказала.
***
Изо дня в день старуха делала всё больше и больше заданий. Иногда они были тяжёлыми, иногда не очень. Собаки так и не привыкли к ребятам: поднимали загривок и тихо рычали. Тени со временем перестали их пугать, а другие странности Женя с Пашкой старались просто не замечать.
В последний день старуха дала им задание собрать особые травы по краю леса. Они ходили по росе, искали зверобой, чабрец, душицу. Солнце только поднималось, и весь мир казался залитым золотым светом. Пашка посмотрел на Женю, и в его глазах было что-то тёплое, чего она раньше не видела.
Вечером старуха объявила, что работа закончена. Она взяла у них по капле крови – «для печати», как объяснила – и сказала, что на рассвете Вера проснётся здоровой.
Дорогой домой Женя шла, не чувствуя ног от усталости и счастья. Пашка молчал, но иногда их руки случайно касались, и каждый раз от этого прикосновения по телу пробегали искры.
У дома Жени он остановился.
-Завтра зайду, проверю, как Вера.
-Спасибо, – прошептала Женя. – За всё.
Пашка наклонился, и на секунду ей показалось, что он хочет её поцеловать. Но вместо этого он просто коснулся пальцем её носа.
-Спи, героиня. Ты заслужила.
Он ушёл, а Женя долго стояла у калитки, прижимая руку к груди, где билось сердце, внезапно узнавшее, что такое влюблённость.
В комнате Вера спокойно спала, жар спал, лицо стало нормального цвета. Женя села рядом, взяла сестру за руку.
-Всё будет хорошо, – прошептала она. – И у тебя, и у меня.
За окном на пасеке горел одинокий огонёк. И в тишине ночи, сквозь сон, Жене показалось, что она слышит тихое жужжание пчёл – убаюкивающее, обещающее, что самые сладкие меды ещё впереди.
***
Август подходил к концу, и с каждым днём прощание висело в воздухе всё ощутимее. Женя ловила себя на том, что считает оставшиеся до отъезда Пашки дни, как когда-то считала дни до конца учебного года.
Они продолжали видеться – уже не на пасеке, а просто так. Гуляли у реки, где Пашка учил Женю забрасывать спиннинг, хотя рыба почти никогда не клевала. Сидели на старом деревянном мосту, болтая ногами над водой. Говорили обо всём и ни о чём – о книгах, о звёздах, о странных снах, которые стали сниться им обоим после пасеки.
Последний вечер перед отъездом Пашки был тёплым и тихим. Они встретились у того же моста, но на этот раз молчали. Слова куда-то испарились, оставив после себя только сжатый комок в горле у Жени.
-Завтра в восемь утра автобус, – наконец сказал Пашка, бросая камешек в воду. Круги расходились, дробили отражение заходящего солнца.
-Не уезжай, – прошептала она.
Он повернулся к ней. В вечернем свете его лицо казалось незнакомым – взрослее, серьёзнее.
-Жень...
-Я знаю, – перебила она, не давая ему сказать то, от чего станет ещё больнее. – Тебе надо уехать. А я маленькая.
Пашка вздохнул, покопался в кармане куртки, достал небольшую коробочку.
-Держи. Не смей открывать, пока я не уеду.
Женя взяла коробочку, почувствовав под пальцами гладкость дерева.
-Я тоже кое-что сделала.
Она достала из кармана брелок – маленькую пчелу, сплетённую из жёлтого и чёрного бисера, с крошечными прозрачными крыльями. Работала над ней ночами, прячась от Веры, выбирая самые яркие бисеринки.
Пашка взял его, повертел в пальцах.
-Красиво, – сказал он тихо. – Спасибо.
Потом поднял на Женю глаза, и в них было то, от чего у неё перехватило дыхание.
-Я буду ждать, – сказал Пашка. – Когда ты подрастёшь. Когда окончишь школу. Это не прощание, поняла?
Женя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы подступали, но она сжала зубы – не сейчас, не при нём.
-Пиши, – выдохнула она наконец. – Хотя бы иногда.
-Буду, – пообещал он. – И ты пиши. Про всё. Про школу, про пасеку, про Веру... Про всё.
Он сделал шаг вперёд, и на секунду Жене показалось, что он её обнимет. Но вместо этого Пашка просто положил руку ей на голову, как делал иногда за эти недели.
-Расти быстрее, малая.
Потом развернулся и пошёл по дороге прочь. А Женя стояла, сжимая в руке деревянную коробочку и глядя ему вслед, пока его силуэт не растворился в ночи.
Только вернувшись домой, в свою комнату, где Вера притворялась спящей, она открыла подарок. В коробочке лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном – тоже пчелой, но уже вырезанной из какого-то тёмного дерева, пахнущего мёдом и воском.
И записка, написанная его неровным почерком: «Для самой храброй девочки, которую я знаю. До скорой встречи».
Женя надела цепочку, спрятав её под пижаму, чтобы не видела Вера. Металл был холодным, но быстро согрелся от кожи.
-Он уехал? – тихо спросила Вера из темноты.
-Завтра утром, – ответила Женя, ложась в кровать.
Помолчали. В тишине комнаты было слышно, как за окном стрекочут сверчки.
-Мёд всё-таки сработал, – наконец сказала Вера, и голос её звучал не зло, а с горьким пониманием. – Просто влюбился он не в меня.
Женя закрыла глаза, чувствуя, как горячая волна стыда и счастья накатывает на неё.
-Прости, – прошептала она.
А под окном жужжала пчела, кружила, будто прощаясь. Или напоминая, что всё только начинается.