Позавчера был один из тех дней. Зимний, морозный, солнце слепило глаза, а внутри копилось тихое, методичное безумие. Я не считала, сколько раз меня позвали «мам» — для этого нужно иметь свободные нейроны, а их у меня давно нет. Но если бы кто-то вёл учёт, цифра была бы космической. Это не раз в две минуты. Это иногда три раза в минуту, с разных углов дома, разными голосами и с разной степенью срочности. Без права на перекур и вопрос «а что, если я сейчас ненадолго перестану быть центром вселенной?».
План, как всегда, блестел наивным оптимизмом. День. Дети дома, потому что выходные. Олег копается в мастерской. Решаю: надо на воздух! Соберу всех, пойдём на горку в нашем посёлке. Ожидание: румяные щёки, смех, снежки, я покидаю им снег с горки, а потом мы все дружно пьём какао. Картинка с открытки.
Реальность забуксовала на этапе сборов у двери в прихожей. Алина, облачаясь в в свой комбинезон, обнаружила пропажу.
— Мааам! А где моя шапка синяя? Которая с помпоном?
— Надень серую.
— Они без помпона! Сюда не подходит! Я не пойду!
На фоне этих переговоров о внешней политике Тошка, уже наполовину одетый, успел снять один сапог и попытался засунуть в него ключ от дома. Я присела, вытаскивая ключ, и почувствовала, как тело наливается знакомой тяжестью и раздражением. Шапка, чёрт побери, с помпоном.
На улице было по-настоящему красиво. Иней сверкал на ветвях сосен, снег хрустел под ногами. Но моё ожидание мирно скончалось, так и не ступив на эту зимнюю сказку. Алине на горке было скучно, потому что «там только маленькие». Тошка, слезши с рук на пять секунд, сразу же плюхнулся в сугроб и возмущённо заплакал, что снег холодный. Моя роль свелась к тому, чтобы бесконечно поднимать двухлетнего страдальца, отряхивать его и снова ставить на ноги, которые тут же разъезжались.
Возвращение в дом было подобно возвращению экспедиции с Эвереста — уставшие, мокрые, в снегу. Мечта: все скинут тяжёлые одежды, будут пить согревающее какао, а я смогу, наконец-то, закинуть ноги на пуфик и пять минут смотреть в окно на заснеженный сад. Мечта продержалась ровно до момента, когда я сняла ботинок Тошке.
Раздался слаженный дуэт, словно они репетировали:
— Мам, можно я включу мультики? Я всё уже! — это Алина, сбрасывая шапку прямо на пол.
— Ян, а ты шуруповёрт не видела? Вчера Тошка с ним возился, — это Олег, появившийся из коридора с видом человека, у которого вот-вот остановится мировая стройка.
Я замерла, держа в одной руке мокрый детский ботинок, а другой пытаясь поймать ползущего прочь Тошку. Шуруповёрт. Мультики. Влажный снег, тающий на полу.
В висках начало отдаваться лёгкое, назойливое биение. Я увидела картину целиком: я, в центре этого хаоса, как паук в паутине собственных обязанностей, и все нити дёргаются одновременно. Абсурд ситуации был таким кристально чистым, что я фыркнула. Просто фыркнула носом.
— Шуруповёрт, скорее всего, под диваном в гостиной. Там у него последний опорный пункт был, — выдавила я удивительно ровным голосом. — А мультики… через пятнадцать минут. Дайте мне просто… завестись.
Я отнесла мокрую одежду сушится, прошла в ванную умыться. Вода смыла с лица холод и часть напряжения. Пахло детским мылом с ароматом ромашки. Я смотрела на своё отражение в зеркале, на мокрые пряди волос на лбу, и думала: «Ну вот, перезагрузка. Сейчас выйду новая».
Новая я продержалась минуты три. Потом за дверью началось. Сначала приглушённо, потом набирая обороты.
— Мааам! Алиса не даёт пульт!
— Сама дура! Мам, она врёт!
— Мааам, она обзывается!
И тут, как финальный аккорд, из глубины дома раздался голос Олега: «Ян, а где аккумулятор к этому шуруповёрту? Без него же бесполезно!» И Тошка, словно получивший сигнал, подполз к двери и начал с размаху стучать по ней своей машинкой-самосвалом.
Это был момент. Пик. Апогей. Меня звали. Звали с разных концов дома, по разным поводам, но с одним и тем же словом-паролем: «Мам». Оно висело в воздухе, звенело, пульсировало. Я вышла в коридор и медленно, спинной по шершавой стене, сползла на пол. Пол был прохладным даже через джинсы.
Наступила тишина. Глухая, изумлённая, длиной в три драгоценные сердечных сокращения. Они услышали, как я села. Не шарканье ног, не шаги — тихий шорох джинс о дерево. И это их остановило.
А потом меня прорвало. Не плач. Смех. Глухой, хриплый, давящийся смех, который вырывался наружу, как пар из перегретого котла. Я смеялась, обхватив колени руками, трясясь. От абсурда. От этой идеально синхронной атаки запросов. Внутри была пустота, ровная, выжженная равнина, и этот смех был ветром над ней.
В проеме двери возникла Алина. Глаза круглые.
— Мам… Ты чего?
— Всё, — выдохнула я, всё ещё давясь смешком. — Я просто села. Устроила технический перерыв. Меня вызывают чаще, чем такси в час пик. Я вышла из строя.
Алина неловко присела на корточки рядом. Потом подошел Тошка со свой машинкой и, бросив её, полез ко мне на колени. Из гостиной вышел Олег, за ним осторожно выглянула Алиса. Увидели картину: жена/мама сидит на полу в коридоре, трясётся от беззвучного смеха, дети облепили её, как пчелы цветок.
— Всё… нормально? — осторожно спросил Олег.
— Нормально, — сказала я, обнимая одной рукой Алину за плечи, а другой прижимая к себе Тошку. — Просто я осознала свой КПД. Я — универсальный домашний ассистент с голосовым управлением. И сегодня у меня явный overload.
Олег молча почесал затылок, развернулся и ушёл. Через минуту из гостиной донёсся звук включённых мультиков — для всех. И Алина с Тошкой убежали в комнату.
Я так и сидела на полу. Давление в висках отпустило. Тело, наконец-то, обмякло, позволив себе быть уставшим. Я чувствовала себя пустым стаканом — выпитым до последней капли, но по крайней мере, никто не требовал налить в него срочно что-то новое.
Ничего глобально не изменилось. Через полчаса Алина снова начала спор из-за мультиков, Олег спросил, что на ужин, а Тошка размазал по столу творожок. Но что-то сдвинулось на микроскопический градус. Я перестала пытаться плыть против этого течения, состоящего из «мам», вопросов и маленьких катастроф. Я просто научилась в нём держаться на плаву.
И мой главный лайфхак оказался простым: иногда нужно дать системе понять, что она перегружена. Просто сесть на пол в коридоре и выдать на громкий запрос тихий, истерический смех. Это сбивает их программу. Ненадолго, но достаточно, чтобы сделать глоток воздуха.
А вечером, укладывая Тошку, я нашла ту самую синюю шапку с помпоном. Она лежала в самом дальнем углу его кроватки, под плюшевым зайцем. Конечно. Потому что в этой игре «Мама, где моё?» я всегда ищу, даже когда уже не могу. Даже когда кажется, что от меня остались одни лоскуты, разбросанные в сотнях вчерашних «мам». Но именно из этих лоскутов, как ни странно, и сшита наша тёплая, шумная, абсурдная жизнь в этом доме, где пахнет ромашковым мылом, а шуруповёрт вечно пропадает.