Макс был помешан на вейпах. У него этих «дудок» было штук десять: мехмоды, поды, дрипки. Вся комната вечно в тумане, пахнет то клубникой, то выпечкой. Я к этому относился спокойно, пока он не принес **Её**.
— Зацени, Ден, — сказал он, протягивая мне флакончик из темного стекла. — Называется «Эфир». В магазинах нет, только через закрытые чаты в Телеге продают. Стоит как крыло от самолета.
Флакон был без надписей. Жидкость внутри была густая, перламутровая, переливалась, как бензин в луже.
Макс залил её в бак. Затянулся.
Глаза у него закатились от удовольствия.
— О-о-о... — выдохнул он. — Это не вкус. Это... чистое ощущение. Как будто кислородом дышишь впервые в жизни.
Он выдохнул облако пара.
Оно было плотным, молочно-белым.
И оно **не рассеивалось**.
Обычно пар висит секунды три и тает. А это облако повисло посреди комнаты, как ватный ком. Макс махнул рукой, разгоняя его. Облако лениво сдвинулось, но форму не потеряло. Оно медленно поплыло к вентиляции, словно обладало собственной волей.
За неделю Макс изменился. Он перестал выходить из дома. Перестал есть.
— Не хочется, — говорил он по телефону. Голос у него стал сиплым, свистящим. — «Эфир» насыщает. Я чувствую такую легкость, Ден.
Я пришел к нему в субботу. В квартире было нечем дышать. Все окна закрыты, шторы задернуты. Туман стоял такой, что я не видел своих ног. Пахло в квартире странно — не «жижей», а сыростью, как в хаммаме, где застоялась вода.
Макс сидел на диване. Он похудел килограмм на десять. Кожа стала прозрачной, вены просвечивали синей сеткой.
Он держал вейп и парил без остановки. Вдох — выдох. Вдох — выдох.
— Макс, хватит, — я попытался открыть форточку.
— Не трогай! — взвизгнул он. — Им нельзя на сквозняк!
— Кому им?
— **Моим мыслям,** — он улыбнулся, и я увидел, что его зубы стали серыми, рыхлыми.
Я посмотрел на бак его вейпа. Жидкость там заканчивалась.
Макс достал новый флакон.
Я перехватил его руку.
— Дай посмотрю состав.
Я поднес флакон к глазам. На дне, в перламутровой жиже, плавали микроскопические черные точки.
Я включил фонарик на телефоне и посветил сквозь стекло.
Точки зашевелились. Они убегали от света.
Это была не химия.
Это были **яйца**. Или споры.
— Макс, это паразиты! — крикнул я. — Ты вдыхаешь грибок или червей!
Он вырвал флакон.
— Ты не понимаешь. Это эволюция. Я становлюсь легче. Я скоро полечу.
Он сделал глубокую затяжку. Задержал дыхание.
И не выдохнул.
Секунда, десять, минута.
Он сидел и улыбался, а пар оставался внутри него. Его грудная клетка не опадала.
Я услышал звук внутри его легких.
Тихий, влажный шелест. Будто тысячи маленьких пузырьков лопаются и надуваются снова.
Он больше не дышал воздухом.
Я вызвал скорую насильно. Макс сопротивлялся, шипел, кусался, но ослаб настолько, что санитары скрутили его как ребенка.
В приемном покое ему сделали рентген легких.
Врач, молодой парень, вышел из кабинета бледный, с трясущимися руками.
— Вы родственник?
— Друг. Что там? Пневмония?
— Идите посмотрите. Я такого... я такого в учебниках не видел.
На мониторе светился снимок грудной клетки.
Легких не было.
Точнее, легочной ткани не было. Грудная клетка была заполнена сплошной, серой, волокнистой массой, похожей на вату или плесень.
Но самое страшное — эта масса **пульсировала**.
Прямо на статичном снимке (это была цифровая флюорография в реальном времени) было видно, как волокна шевелятся, переплетаясь, заполняя пространство между ребрами.
— Это не ткань, — прошептал врач. — Это колония. Мицелий. Он полностью заместил альвеолы. Он не потребляет кислород. Он... вырабатывает его? Или что-то другое.
Вдруг из палаты, где оставили Макса, раздался крик медсестры.
Мы бросились туда.
Макс сидел на кушетке. Он вырвал капельницу.
Его кожа начала... **испаряться**.
Я не шучу. Поры на его лице, руках, шее расширились. Из них тонкими струйками выходил тот самый белый, плотный пар.
— **Мне тесно...** — просипел он. Голос звучал не из горла, а словно из всего тела сразу. — **Оболочка жмет.**
Он встал.
И начал расстегивать... себя.
Он провел пальцем по груди, от шеи до пупка. Кожа разошлась без крови, как молния на куртке.
Внутри не было мяса. Не было костей. Не было сердца.
Там был только туман.
Густой, спрессованный, жемчужный туман, который держал форму человека только благодаря натяжению кожи.
Теперь, когда кожа лопнула, туман начал вырываться наружу.
— Макс! — заорал я.
— **Макса нет,** — ответило Облако. — **Макс был тяжелым. А мы легкие.**
Оболочка — пустая кожа с волосами и одеждой — мягко опала на пол, как сброшенная одежда.
А над кучкой тряпья повисло Облако. Оно на секунду приняло очертания лица моего друга. Огромного, размытого лица с пустыми глазницами.
Оно подлетело к вентиляционной решетке под потолком.
Решетка выгнулась и вылетела.
Туман с гулом втянулся в шахту, уходя в систему вентиляции больницы.
В больнице объявили карантин. Сказали — утечка неизвестного газа.
Но я знаю правду.
Макс теперь везде. В каждой трубе, в каждой вытяжке.
И вчера я видел в вейп-шопе новый завоз.
Стоят флакончики. Красивые, переливаются. Без этикеток.
Продавец говорит: «Попробуй, брат. Новый бренд. Называется "Вознесение". Вставляет так, что улетаешь».
Я посмотрел на продавца.
Он был бледный. И когда он говорил, изо рта у него не пахло ничем. Даже не пахло жизнью.
Я бежал оттуда. Но город накрывает туман. И этот туман пахнет клубникой со сливками.