— Женя, ты серьезно? Восемьдесят пять тысяч?
Маша остановилась в дверях кухни, держа в руках сумку с продуктами. Муж сидел за столом, уткнувшись в телефон, и вид у него был такой, будто он только что узнал, что их квартиру затопили соседи сверху.
— Мама звонила, — он не поднял глаз. — Говорит, что юбилей хочет отметить нормально. В кафе "Сирень". Человек на двадцать пять.
— И сколько с нас хочет? — Маша поставила сумку на пол и скрестила руки на груди.
— Ну, мы с Светкой должны поровну... — Женя наконец посмотрел на жену. — По сорок две тысячи с семьи.
Повисла тишина. Где-то за стеной соседи включили телевизор, и голос ведущего новостей звучал неуместно бодро на фоне того, что сейчас происходило на их кухне.
— За свой счет устроить юбилей твоей маме? Нет уж, я в этом не участвую,— Маша медленно произнесла каждое слово.
— Маш, ну как так можно? — Женя вскочил из-за стола. — Это же моя мать! Ей пятьдесят восемь! Это почти шестьдесят, серьезная дата!
— Серьезная, — кивнула Маша, снимая куртку. — Только вот три месяца назад мы взяли кредит. Сорок пять тысяч на ремонт ванной. Помнишь? Каждый месяц по пять тысяч выплачиваем. У нас нет свободных денег.
Женя опустился обратно на стул. Лицо у него было несчастное, и Маша почувствовала укол жалости. Но быстро подавила его. Нельзя сейчас идти на попятную.
— Она говорит, что всю жизнь для нас с Светкой жила, — тихо сказал Женя. — Что когда ей было двадцать пять, она тоже хотела день рождения красиво отметить, но отказалась. Потому что мне тогда на секцию деньги понадобились.
— На какую секцию? — Маша подняла бровь.
— Хоккей. Я в детстве хоккеем занимался, забыл разве?
— Не забыла. Забыла, правда, что это была причина отказаться от своего дня рождения. Женя, ты слышишь, что говоришь? Твоей маме сейчас пятьдесят восемь. Значит, эта история была тридцать три года назад. И она ее вспомнила именно сейчас?
Женя промолчал. Маша прошла к раковине, включила воду, начала мыть руки. За окном падал снег, мокрый, противный. Январь в этом году выдался серым.
— Может, родителям твоим попросим взаймы? — предложил Женя после паузы. — Вернем через пару месяцев.
— Мои родители на пенсии, — Маша вытерла руки полотенцем. — Живут на двадцать три тысячи на двоих. Ты правда хочешь, чтобы я просила у них денег на юбилей твоей матери?
— Тогда еще один кредит возьмем, — Женя уже отчаянно цеплался за любые варианты. — Маленький. На двадцать тысяч. Этого хватит, чтобы мою часть закрыть.
— Нет, — Маша повернулась к нему. — Слышишь? Нет. Мы не будем брать кредит ради того, чтобы твоя мама могла похвастаться перед подругами.
— Это не хвастовство! — Женя повысил голос. — Это нормальное желание! Люди отмечают дни рождения!
— Отмечают, — согласилась Маша. — Только в рамках своих возможностей. Пусть отметит дома. Или в кафе подешевле. Почему обязательно "Сирень"? Там средний чек на человека три с половиной тысячи!
Женя молчал. Потом достал телефон, начал что-то набирать. Маша поняла, что он пишет матери.
— Что пишешь? — спросила она.
— Говорю, что нам надо подумать.
— Женя, не надо ничего обдумывать. Ответ — нет. Если хочешь, скажи ей честно: у нас нет таких денег. А если она обидится, то это ее проблема, не наша.
Она вышла из кухни, оставив мужа наедине с телефоном. В спальне Маша села на кровать, закрыла лицо руками. Голова раскалывалась. Рабочий день выдался тяжелым — два поставщика сорвали сроки, клиент орал на нее из-за задержки материалов. А теперь еще и это.
Ее телефон завибрировал. Сообщение от Ольги, коллеги и единственной подруги:
"Как дела? Завтра в обед сходим в столовую?"
"Да", — коротко ответила Маша. Рассказывать сейчас не хотелось. Все расскажет завтра.
На следующее утро Женя ушел на работу, не позавтракав. Хлопнул дверью так, что задребезжало стекло в окне. Маша сделала вид, что не заметила. Собралась сама, накрасилась, вышла из дома.
В офисе было шумно и суетливо, как всегда по средам. Телефон разрывался от звонков клиентов. В одиннадцать на экране высветился незнакомый номер. Маша ответила автоматически:
— Корина слушает.
— Машенька, это я, — голос Марины Сергеевны прозвучал мягко, почти ласково. — Ты на работе? Не отвлекаю?
Маша мысленно выругалась. Конечно, отвлекает. Но сказать это вслух означало бы дать свекрови лишний повод для обиды.
— Здравствуйте, Марина Сергеевна. Нет, все нормально. Что случилось?
— Женечка сказал, что вы вчера говорили про день рождения, — свекровь вздохнула. — Я же не требую чего-то невозможного. Мне пятьдесят восемь лет исполняется. Это почти шестьдесят. Серьезная дата. Хочется, чтобы было красиво.
— Марина Сергеевна, мы с Женей сейчас выплачиваем кредит, — Маша старалась говорить спокойно. — У нас действительно нет свободных денег.
— Кредит... — протянула свекровь. — А вот когда мне было двадцать пять, я тоже хотела красиво день рождения отметить. Но отказалась. Потому что Женечке тогда на секцию деньги понадобились. Я же не отказала сыну! Я для него пожертвовала своим праздником!
Маша прикусила губу. Опять эта история. Как будто тридцатитрехлетний давности случай может оправдать сегодняшние требования.
— Марина Сергеевна, может быть, отметите попроще? Дома, например? Или в кафе подешевле?
— Дома? — в голосе свекрови появились ледяные нотки. — То есть ты считаешь, что я не заслуживаю нормального праздника? Что я должна сидеть на кухне в своей же квартире?
— Я этого не говорила...
— Но подумала. Ладно, Машенька. Я поняла. Значит, мать для тебя ничего не значит. Извини, что побеспокоила.
Гудки. Маша положила трубку на стол и выдохнула. В животе неприятно засосало. Она поймала себя на мысли, что почти готова уступить — просто чтобы закрыть эту тему. Но тут же одернула себя. Нельзя. Если сдашься сейчас, потом будет только хуже.
В обед они с Ольгой пошли в столовую через дорогу. Взяли по порции макарон с котлетой, устроились за столиком у окна.
— Ну что, рассказывай, — Ольга подперла подбородок рукой. — По тебе видно, что что-то случилось.
Маша коротко пересказала ситуацию. Ольга слушала, кивала, а потом покачала головой:
— У моей золовки такое же было. Свекровь требовала, требовала устроить ей юбилей, а потом выяснилось — она просто хотела перед подругами покрасоваться. Типа, смотрите, какие у меня дети заботливые, какие деньги на меня тратят. А потом полгода эти деньги из семьи высасывались, потому что брат взял кредит.
— Может, я действительно слишком? — Маша недоуменно посмотрела на подругу. — Может, я жадная?
— Ты не жадная, — твердо сказала Ольга. — Ты просто не даешь собой манипулировать. Это разные вещи.
Они доели и вернулись в офис. Остаток дня прошел в привычной суете. Вечером Маша ехала домой в переполненной маршрутке и думала о том, что, может быть, стоит все-таки найти компромисс. Хотя бы ради Жени.
Дома муж уже был. Сидел на диване, смотрел какое-то видео на телефоне.
— Привет, — сказала Маша.
— Привет, — буркнул он, не отрывая взгляд от экрана.
Она прошла на кухню, начала доставать продукты из холодильника. Надо было что-то приготовить на ужин. Может, пожарить картошку? Или сделать салат?
— Мама звонила тебе сегодня? — спросил Женя из комнаты.
— Звонила.
— И что сказала?
— То же самое, что и тебе. Про то, как она в молодости жертвовала своими желаниями.
Женя вышел на кухню, прислонился к косяку:
— Маш, давай правда подумаем. Может, у моих родителей попросим взаймы? У отца зарплата хорошая, он слесарем работает, получает прилично.
— Женя, у твоего отца зарплата тридцать две тысячи. Это я знаю точно, потому что ты сам мне говорил. И они выплачивают ипотеку за дачу. По двенадцать тысяч в месяц. Считай сам.
Он замолчал. Потом развернулся и ушел обратно в комнату. Маша осталась стоять у плиты, глядя на кипящую воду в кастрюле. Она чувствовала, что что-то ломается. Что-то важное, что держало их вместе все эти пять лет.
***
В пятницу вечером они поехали к родителям Жени. Марина Сергеевна позвонила еще утром, голосом, полным радушия:
— Детки, приезжайте сегодня поужинаем. Я борща наварила... — она запнулась. — То есть, гречку сварила. С тушенкой. Просто так, по-семейному.
Маша сразу насторожилась. Свекровь никогда не приглашала их "просто так". Всегда был повод. День рождения, праздник, какое-то событие. Но отказаться было невозможно — Женя уже согласился по телефону.
В квартире родителей пахло жареным луком и чем-то еще, домашним. Виктор Петрович открыл дверь, молча кивнул, пропустил их внутрь. Он всегда был таким — тихим, незаметным, словно растворялся в тени своей жены.
— Заходите, заходите! — Марина Сергеевна вышла из кухни, вытирая руки фартуком. На ней было нарядное платье, губы накрашены яркой помадой. Для обычного семейного ужина это было странно.
За столом уже сидела Света, сестра Жени, с мужем Андреем. Света была старше брата на год, работала бухгалтером в торговой компании. Всегда была сдержанной, немногословной. Андрей занимался ремонтом квартир, был веселым, общительным, но сейчас сидел с напряженным лицом.
— Ну что, все в сборе! — Марина Сергеевна разлила по тарелкам суп. Не гречку с тушенкой, как обещала, а именно борщ. Значит, врала с утра. Зачем?
Ужин начался с обычных разговоров. О работе, о погоде, о том, что цены на продукты опять выросли. Марина Сергеевна рассказывала, как в поликлинике, где она работала администратором, уволили старшего врача.
— Представляете, тридцать лет отработал, а его за один день выставили, — она качала головой. — Вот так и ценят людей.
Маша молча ела. Она ждала. Знала, что сейчас разговор повернется в нужную свекрови сторону.
И не ошиблась.
— Кстати, о праздниках, — Марина Сергеевна отложила ложку и посмотрела на детей. — Соседка наша, Тамара Ивановна, недавно шестьдесят пять лет отмечала. В ресторане "Премьера". Было человек сорок гостей. Так красиво! Музыка живая, торт трехъярусный. Я смотрела фотографии — просто загляденье.
Света опустила глаза. Андрей напрягся еще сильнее.
— Мам, у нас с Андреем сейчас сложный период, — тихо сказала Света. — Дочка в музыкальную школу ходит. Скрипку покупали, это дорого. Расходы большие.
— Скрипку, — медленно повторила Марина Сергеевна. — Значит, скрипка важнее, чем мать? Понятно.
— Мам, я не это имела в виду...
— Нет-нет, все правильно. У вас же свои приоритеты. Я понимаю.
Виктор Петрович кашлянул и негромко сказал:
— Марина, может, действительно дома отметим? Зачем такие траты?
Свекровь повернулась к нему так резко, что муж вздрогнул:
— Ты всегда всем доволен! Сидишь в своем углу, молчишь! А мне хочется хоть раз в жизни нормально день рождения справить! Хоть раз!
Повисла тишина. Маша видела, как Женя сжимает кулаки под столом. Света смотрела в тарелку. Андрей изучал рисунок на обоях.
— Ладно, — Марина Сергеевна взяла себя в руки. — Не будем об этом. Давайте лучше чай попьем.
Она встала, начала убирать со стола. Света молча помогла ей. Маша тоже поднялась, понесла тарелки на кухню. В коридоре Света остановила ее:
— Держись, — тихо сказала она. — Я знаю, что она на тебя давит. Мне тоже звонила, долго про вас с Женькой рассказывала. Типа, вот Машка отказывается помогать, а я-то надеюсь, что ты не такая.
— И ты согласилась? — Маша посмотрела на нее.
— Нет. Сказала, что подумаю. Но она все равно будет настаивать.
Они вернулись на кухню. Марина Сергеевна расставляла на столе вазочки с печеньем. Лицо у нее было каменное.
Домой ехали молча. Маша смотрела в окно маршрутки на темные улицы, на редких прохожих, на заснеженные тротуары. Женя сидел рядом, уткнувшись в телефон.
— Зачем ты при всех отказалась? — вдруг спросил он. — Могла бы промолчать, а потом поговорили бы наедине.
— Я ничего не говорила, — удивилась Маша. — Это Света сказала про расходы.
— Но все знают твою позицию. Мама мне вчера звонила, говорила, что ты против.
— И что? Я должна врать?
— Ты должна была поддержать меня! — Женя повысил голос, и несколько пассажиров обернулись. Он замолчал, но взгляд его был злым.
Дома они продолжили. Женя ходил по комнате, размахивал руками:
— Может, тебе просто мама моя не нравится? И ты используешь деньги как предлог?
Маша остановилась посреди комнаты:
— Что?
— Ну да! Может, ты давно ждала повода отказать ей, вот и дождалась!
— Женя, ты вообще соображаешь, что говоришь?
— Соображаю! Ты никогда не хотела общаться с моими родителями! Всегда находила отговорки, чтобы не приезжать!
— Мы были у них в прошлое воскресенье!
— Потому что я настоял!
Маша развернулась и вышла из комнаты. Закрылась в спальне, легла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Впервые за пять лет брака между ними возникла настоящая пропасть. Не просто ссора, не просто недопонимание. А что-то большее, страшное.
Через стену она слышала, как Женя ходит по квартире. Потом хлопнула входная дверь. Он ушел. Наверное, к друзьям.
Маша лежала в темноте и думала о том, правильно ли она поступает. Может, Женя прав? Может, она действительно слишком упрямая? Может, стоит уступить?
Но каждый раз, когда она представляла, как они берут кредит или занимают деньги, в груди поднималась волна протеста. Нет. Это неправильно. Это несправедливо.
***
Утром Женя вернулся. Молча переоделся, ушел на работу. Маша провела выходные в какой-то странной подвешенности. Они почти не разговаривали. Он смотрел телевизор, она читала книгу. Оба делали вид, что все нормально.
В понедельник свекровь позвонила снова. На этот раз напрямую к Жене, но он поставил громкую связь, видимо, чтобы Маша слышала:
— Женечка, я тут подумала. Нашла другое место. Кафе "Рябинка" называется. Попроще, чем "Сирень", но тоже приличное. Там банкет на двадцать человек обойдется в пятьдесят пять тысяч. Видишь, я иду вам навстречу! Теперь по двадцать семь с половиной с семьи. Это же не так страшно?
Женя посмотрел на Машу. Она покачала головой. Он вздохнул:
— Мам, нам надо еще подумать.
— О чем думать? Я уже все упростила! Я же слышу вас! Или вы считаете, что и двадцать семь тысяч это много?
— Мы в кредите, мам...
— Все в кредитах! — голос Марины Сергеевны стал резким. — Но находят же деньги на то, что им важно! А мать, значит, неважна!
Она бросила трубку. Женя положил телефон на стол, посмотрел на Машу:
— Она пошла на уступки.
— Не пошла, — Маша мотнула головой. — Она просто меняет тактику. Сейчас скажет, что согласна на "Рябинку", мы обрадуемся, начнем искать деньги. А потом окажется, что "Рябинка" ей не подходит, и надо все-таки "Сирень".
— Откуда ты знаешь?
— Просто знаю.
Но на следующий день Света позвонила Маше на работу:
— Можем встретиться? Мне надо с тобой поговорить.
Они встретились вечером в торговом центре, в кафе на третьем этаже. Света заказала себе капучино, Маша — чай. Сели у окна, за которым мерцали огни вечернего города.
— Я согласилась, — сразу сказала Света. — Сказала маме, что дадим свою часть.
Маша замерла с чашкой в руке:
— Серьезно?
— Не совсем, — Света усмехнулась. — Я согласилась, потому что знаю — она все равно откажется от "Рябинки". Это игра. Манипуляция.
— Объясни.
Света откинулась на спинку стула, посмотрела в окно:
— Три года назад она требовала, чтобы мы с Женькой купили ей на пятьдесят пять лет путевку в санаторий. Двадцать восемь тысяч стоила. Мы отказались. Она месяц с нами не разговаривала. Вообще. Трубку не брала, на звонки не отвечала. Я думала, все, конец, потеряли мать.
— И что потом?
— А потом она сама съездила в тот санаторий. За свои деньги. Оказывается, у нее были накоплены. И знаешь, что самое интересное? Когда она вернулась, было видно, что она счастлива. Отдохнувшая, довольная. Но весь этот месяц она разыгрывала спектакль. Обижалась, страдала, звонила всем родственникам, жаловалась на неблагодарных детей.
Маша медленно опустила чашку на стол:
— То есть ты хочешь сказать...
— Ей важен сам процесс, — Света наклонилась вперед. — Сама борьба. Чтобы дети прыгали вокруг нее, искали деньги, волновались. Ей нужно внимание. Власть. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала Маша. — Но Женя не понимает.
— Женька — маменькин сынок, — жестко сказала Света. — Он до сих пор боится ее расстроить. Помню, как в детстве мама могла неделями с ним не разговаривать, если он что-то не так сделал. Молчала просто. Ходила по квартире, делала вид, что его не существует. А он страдал, просил прощения, плакал. Ему было лет восемь.
Маша почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она вдруг очень ясно увидела своего мужа — маленького мальчика, который пытается заслужить любовь матери.
— И что мне делать?
— Стоять на своем, — Света посмотрела ей прямо в глаза. — Если сдашься сейчас, потом будет еще хуже. Она поймет, что на тебя можно давить. И будет давить всю жизнь.
Они допили напитки и разошлись. Маша ехала домой и думала о том, что попала в ловушку. Если согласится — будет хуже. Если откажется — тоже будет хуже. Выхода нет.
Дома Женя встретил ее с горящими глазами:
— Маш, я придумал! У меня друг есть, Вадик. Он согласился дать в долг тридцать тысяч. До зарплаты. Мы дадим свою часть маме на юбилей!
Маша стояла в прихожей и смотрела на мужа. На его лицо, полное надежды. На его руки, которые нервно теребили пуговицу на рубашке.
— Делай, — сказала она тихо. — Но эти деньги ты будешь отдавать сам. Из своей зарплаты. Я не дам ни копейки на этот спектакль.
— Спектакль? — Женя нахмурился. — Это моя мать!
— Это спектакль, — повторила Маша. — Но ты не хочешь этого видеть.
Она прошла мимо него в спальню. Женя остался стоять в коридоре. Потом надел куртку и вышел. К Вадику, за деньгами.
***
Следующие дни тянулись как резина. Женя почти не разговаривал с Машей. Приходил поздно, уходил рано. Она не спрашивала, куда он ходит. Знала — к матери, обсуждать детали праздника.
За три дня до юбилея Марина Сергеевна позвонила Маше. Голос был мягкий, почти просящий:
— Машенька, я подумала. Не хочу я никакого кафе. Давайте дома отметим. По-семейному. Я сама все приготовлю, вы только приходите.
Маша насторожилась:
— Дома?
— Да. Поняла я, что главное не место, а люди. Хочу, чтобы самые родные были рядом. Без чужих, без шума. Просто семья.
— Хорошо, — осторожно сказала Маша. — Приедем.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Что-то здесь было не так. Марина Сергеевна не из тех, кто отступает. Не из тех, кто меняет решение.
Но когда вечером она рассказала Жене, он обрадовался:
— Видишь! Она поняла! Все образовалось!
Маша промолчала. Не хотела портить его радость.
День юбилея выдался морозным. Минус пятнадцать, ветер колючий. Маша надела теплое платье, Женя — рубашку и джинсы. Купили торт в кондитерской и поехали.
В квартире родителей пахло жареным мясом и чем-то сладким. Марина Сергеевна открыла дверь, сияющая, в красивом платье:
— Заходите, заходите! Как же холодно на улице!
За столом уже сидели Света с Андреем, Виктор Петрович, еще две соседки — Тамара Ивановна и Галина Степановна. Человек десять всего. Маша огляделась — стол накрыт богато, но не чрезмерно. Салаты, горячее, закуски. Обычный семейный праздник.
Может, она действительно ошиблась? Может, свекровь правда передумала?
Ужин прошел в теплой атмосфере. Марина Сергеевна рассказывала истории из молодости, смеялась, принимала поздравления. В какой-то момент она встала, постучала ложкой по бокалу:
— Хочу сказать вам спасибо. Спасибо, что вы здесь. Я поняла — главное не место, а люди. Главное, что моя семья рядом. И я рада, что вы все пришли.
Все захлопали. Женя сжал руку Маши под столом — видишь, мол, все хорошо. Она попыталась улыбнуться.
Но тут в дверь позвонили. Виктор Петрович пошел открывать. Вошла Тамара Ивановна — та самая соседка, которая справляла шестьдесят пять лет в ресторане. Громкая, в яркой кофте, с букетом цветов:
— Мариночка! Поздравляю! — она протянула цветы, а потом звонко добавила: — А что, ты свой банкет в "Сирени" отменила? Я думала, туда всех приглашаешь в следующую субботу?
Повисла тишина. Такая, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Женя медленно повернул голову к матери. Света застыла с вилкой в руке. Маша почувствовала, как внутри все похолодело.
— Какой банкет? — переспросил Женя.
Марина Сергеевна побледнела. Виктор Петрович опустил глаза. Тамара Ивановна растерянно оглядела всех:
— Ой... я что-то не то сказала?
— Тома, проходи, садись, — Марина Сергеевна быстро взяла себя в руки. — Это просто... недоразумение.
— Какое недоразумение? — Женя встал из-за стола. — Мам, у тебя есть еще один праздник? В "Сирени"?
— Женечка, сядь, пожалуйста...
— Отвечай!
Марина Сергеевна выпрямилась, подняла подбородок:
— Да. Есть. В следующую субботу. Я пригласила подруг, коллег. Это мой день рождения, я имею право праздновать, как хочу!
— На свои деньги? — тихо спросила Света.
— На свои.
— То есть деньги у тебя были, — Женя говорил медленно, будто с трудом соображая. — Всегда были. А ты требовала от нас...
— Я не требовала! Я просто хотела, чтобы вы тоже сложились! Это нормально! Дети должны помогать родителям!
— Ты врала нам, — Света поставила вилку на стол. — Говорила, что не можешь себе позволить. Что мечтаешь. А у тебя уже все оплачено!
— Я не врала! — голос Марины Сергеевны стал пронзительным. — Я просто хотела, чтобы вы участвовали! Чтобы показали, что вам не все равно!
Маша сидела молча и смотрела на свекровь. Та вдруг повернулась к ней:
— Это все из-за нее! — она ткнула пальцем в Машу. — Она внесла раздор! Она настроила тебя против меня, Женечка! Она жадная, вот и все!
— Мам, хватит, — Женя покачал головой. — Маша была права. Ты манипулировала нами.
— Я?! — Марина Сергеевна взвилась. — Я манипулировала?! Я всю жизнь вам отдала! Все для вас! А вы...
— Все, мам. Хватит.
Женя взял куртку с вешалки. Маша молча встала следом. Света с Андреем тоже поднялись.
— Куда вы?! — Марина Сергеевна стояла посреди комнаты. — Мы же еще не торт не резали!
— Порежете без нас, — Света натянула пальто. — Извини, мам. Но мне противно.
— Света! Женя! Вы же не уйдете! Это мой день рождения!
Но они уже выходили. Виктор Петрович догнал их в подъезде, на лестничной площадке. Лицо у него было усталое, постаревшее:
— Простите ее. Она не со зла. Ей просто важно было перед подругами... ну, понимаете. Показать, что дети...
— Пап, мы понимаем, — Женя положил руку на плечо отца. — Но это неправильно. Понимаешь? Это все неправильно.
Виктор Петрович кивнул. Они разошлись — Света с Андреем к своей машине, Маша с Женей к остановке.
В маршрутке Женя смотрел в окно. Потом тихо сказал:
— Прости.
— За что?
— За то, что не поверил тебе. За то, что обвинял. Ты была права. Я просто... не хотел видеть, каким человеком она стала.
Маша взяла его руку. Они ехали молча, но это было другое молчание. Не холодное, не отчужденное. А просто спокойное.
Дома Женя долго сидел на кухне, уставившись в одну точку. Маша заварила чай, поставила перед ним чашку.
— Что теперь будет? — спросил он.
— Не знаю. Но я не хочу ссориться с твоей матерью. Просто не хочу, чтобы она управляла нашей жизнью.
— Я тоже не хочу.
Они так и сидели на кухне до ночи. Разговаривали. Впервые за недели по-настоящему разговаривали. О том, что будет дальше. О том, как строить отношения с родителями. О том, где проходит граница между помощью и манипуляцией.
В субботу Марина Сергеевна справила свой банкет в "Сирени". Позвала подруг, коллег, дальних родственников, соседей. Было человек тридцать. Музыка, торт, фотограф. Все как мечтала.
Детей не пригласила. Из гордости, наверное. Или из обиды.
А может, просто не хотела, чтобы они видели, сколько денег она на это потратила.
Света позвонила Маше в воскресенье:
— Тамара Ивановна рассказала. Говорит, праздник был шикарный. Мама всем показывала фотографии, рассказывала, какие у нее замечательные дети. Но детей там не было.
— Как она объяснила?
— Сказала, что мы были на прошлой неделе. Что устроили ей семейный праздник отдельно.
Маша усмехнулась. Даже в этом свекровь нашла способ выглядеть хорошо.
Прошла неделя. Две. Марина Сергеевна не звонила. Маша тоже не звонила ей. Женя созванивался с отцом, коротко, дежурно. Виктор Петрович говорил, что все нормально, мать не злится, просто устала после праздника.
Но однажды вечером он позвонил сам и тихо сказал:
— Женька, мать твоя вчера весь вечер плакала. Сидела на кухне, плакала. Я спросил, что случилось. Она говорит — поняла, что все испортила.
Женя молчал, слушая.
— Но извиниться не может. Гордость не позволяет. Вы уж... сами решайте, что делать.
Маша слышала этот разговор. После того как Женя положил трубку, она спросила:
— Что будем делать?
— Ничего, — он покачал головой. — Пусть поплачет. Может, поймет что-то.
Маша кивнула. Ей не было жалко свекрови. Совсем. Марина Сергеевна получила то, что хотела — роскошный праздник, внимание, восхищение подруг. Но потеряла доверие детей. И это была ее цена.
Они продолжали жить своей жизнью. Выплачивали кредит. Ходили на работу. По вечерам смотрели фильмы, обсуждали новости, планировали летний отпуск. Не говорили о Марине Сергеевне. Просто жили.
Иногда Женя все-таки заезжал к родителям. Один, без Маши. Привозил продукты, помогал отцу с ремонтом. Мать встречала его натянуто, вежливо. Не обнимала, не целовала, как раньше. Держала дистанцию.
— Она спрашивала про тебя, — говорил Женя, возвращаясь.
— И что ты ответил?
— Сказал, что ты в порядке.
Маша знала, что это нескоро закончится. Что Марина Сергеевна будет ждать, когда они первыми придут просить прощения. Будет копить обиду, будет жаловаться родственникам, будет страдать напоказ.
Но Маша не собиралась идти на попятную. Не из-за упрямства. Просто она поняла: если уступить сейчас, свекровь решит, что выиграла. И через год, через два история повторится. С новыми требованиями, с новыми манипуляциями.
Нельзя было позволить этому повториться.
Однажды вечером, когда за окном шел мокрый февральский снег, Маша сидела на диване с книгой. Женя смотрел новости. Вдруг он выключил телевизор и сказал:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не сдалась. Я бы сдался. Взял бы кредит, влез в долги. А ты не дала.
Маша закрыла книгу, посмотрела на мужа:
— Это не про деньги было.
— Я знаю. Это было про то, кто в нашей семье главный. И ты не дала ей стать главной.
Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит ветер. Маша вдруг подумала о том, что семья — это странная штука. Все думают, что это про любовь и поддержку. А на самом деле это часто про границы. Про умение сказать "нет". Про то, чтобы не дать другим управлять твоей жизнью.
Марина Сергеевна справила свой юбилей. Получила то, что хотела. Но потеряла детей. Не физически, конечно. Они не исчезли, не перестали быть ее детьми. Просто между ними выросла стена. Холодная, прозрачная, но непроницаемая.
И Маша не чувствовала вины. Совсем. Она просто защитила свою семью. Свой дом. Свою жизнь.
А остальное — пусть остается на совести тех, кто пытался этой жизнью управлять.
***
А в это время, в том же городе, в маленьком магазинчике косметики, консультант Валентина Ивановна смотрела в зеркало примерочной и думала о том, что сегодня она в последний раз предложила крем "для старческой кожи" покупательнице средних лет. Женщина выскочила из магазина, как ошпаренная. И Валентина вдруг поняла — она сама боится того возраста, о котором говорит так легко. Ей ведь тоже скоро пятьдесят восемь. А дома лежит приглашение на юбилей к Марине, бывшей коллеге... Приглашение в ресторан "Сирень", которое она не может себе позволить.