В квартире пахло жареной картошкой и напряжением. Запах, знакомый до тошноты, витал в воздухе последние полгода, с тех самых пор, как Маргарита Степановна, мать Алексея, переступила порог их трешки с одним потертым чемоданом.
— Твоя мать уже полгода живет у нас бесплатно, пусть тоже платит за коммуналку, — потребовала Катя.
Алексей почувствовал, как желудок сжался в холодный комок. Он увидел, как рука его матери, Маргариты Степановны, на секунду замерла с ложкой над тарелкой.
— Катя, ну что ты… — начал он, однако его собственный голос прозвучал по-детски виновато.
— Что «что я»? — Катя наконец подняла на мужа глаза. — Мы и так вкалываем как проклятые, ипотека, садик для Сонечки, машина. А за свет, воду, газ платим за троих. По факту. Это разве справедливо?
Маргарита Степановна тихо положила ложку на край тарелки. Звук был удивительно громким в тишине кухни.
— Справедливо, Катенька, — тихо сказала она. — Все правильно. Я подсчитаю свою долю.
— Мама, не надо, прошу… — Алексей попытался возразить, но Катя его резко перебила.
— Вот и отлично. Я уже распечатала квитанции за полгода. Нужно все сложить и разделить на троих, — деловито проговаривала Катя.
— Я все оплачу, — еще тише сказала Маргарита Степановна. — Завтра же.
После ужина, когда Катя ушла смотреть сериал, громко хохоча над шутками, которые не были слышны на кухне, Алексей зашел в комнату матери.
Пожилая женщина сидела на краю раскладного дивана, держа в руках пачку квитанций и калькулятор. На столе лежала ее пенсионная карточка.
— Мам, прости. Она не хотела тебя обидеть. Просто устала, напряженка на работе…
Маргарита Степановна посмотрела на сына поверх очков. Ее взгляд был таким, от которого Алексею стало стыдно.
— Лёшенька, она абсолютно права. Я — посторонний человек в вашем доме. Посторонние платят за проживание. Все логично.
— Ты не посторонняя! Ты — моя мать!
— Для тебя — да, а для Кати — постоялец, и она отстаивает интересы своей семьи. Я не виню ее.
Но Алексей видел, как дрожит ее рука, перебирающая бумажки. Он видел унижение, которое она глотала, как горькую пилюлю, чтобы не сделать хуже ему, сорокалетнему мужчине, который не смог ни защитить ее, ни обеспечить отдельный угол.
— Давай я помогу…
— Не надо, сынок. Я сама. Иди к жене. У вас свои дела.
Алексей ушел, чувствуя себя предателем. В гостиной Катя, укутавшись в плед, сказала, не оборачиваясь:
— Не надо делать из меня монстра. Это элементарная экономика. И она сама все понимает.
Алексей ничего не ответил. На следующий вечер Маргарита Степановна положила на стол перед Катей аккуратно сложенную пачку денег и листок с расчетами.
— Вот, Катя. За полгода, как ты и просила. Я учла все: свет, воду, газ, отопление. Долю на общие площади тоже прибавила.
Катя, немного смущенная такой решительностью свекрови, быстро пересчитала купюры.
— Здесь… здесь больше, чем я насчитала.
— Это еще за будущий месяц, чтобы заранее. И… я хочу предложить еще кое-что. Я буду платить две тысячи рублей в месяц за питание. Я знаю, что продукты дорогие.
Катя покраснела. В ее расчетливом мире эта старомодная щепетильность выглядела как укор.
— Ну, мама, не надо так… Мы же не чужие.
— Именно поэтому, — мягко, но неопровержимо сказала Маргарита Степановна. — Чтобы чужими не стать окончательно.
С этого дня в доме что-то изменилось. Формально все было также. Маргарита Степановна исправно платила, помогала по дому, возилась с Соней.
Но между ней и Катей выросла невидимая стена. Разговоры стали предельно вежливыми и краткими.
Алексей метался между ними, пытался шутить и рассказывать новости с работы, но его слова были будто бы никому не интересны.
Он стал замечать мелочи, на которые раньше не обращал внимания. Как Катя накрывает на стол, ставя тарелку его матери чуть в стороне, не так, как всем, как обсуждает с подругой по телефону «проблемы, когда живешь с родственниками», бросая многозначительные взгляды в полузакрытую дверь, как его дочка, пятилетняя Соня, вдруг сказала: «Бабушка, а мама говорит, что ты живешь у нас, потому что у тебя нет своего дома».
Маргарита Степановна только погладила ее по голове и ответила: «У каждого когда-то нет своего дома, солнышко».
Однажды, вернувшись с работы раньше, Алексей застал мать одну. Она сидела у окна и смотрела на двор, где играли дети.
— Мам… — его голос сорвался. — Прости меня. Я все улажу, поговорю с Катей…
Маргарита Степановна обернулась.
— Ты что, сынок? У тебя все хорошо. Ты многого добился, у тебя прекрасная семья. А мое время… просто вышло.
Через неделю произошло то, чего Алексей бессознательно боялся. В субботу утром Маргарита Степановна вышла к завтраку, одетая не в домашний халат, а в свое лучшее платье, старое, но безупречно отглаженное.
На шее — единственное ее украшение, тонкая цепочка с крошечной подвеской в виде голубка.
— Катя, Алексей, — сказала она спокойно. — Я нашла вариант. Съемную комнату в старом районе, недалеко от центра. Хозяйка — одинокая женщина, моих лет.
В тишине, воцарившейся после этих слов, было слышно, как на кухне капает кран, который Алексей все собирался починить.
Катя остолбенела. Она ожидала покорности, тихого чувства вины, которое можно было бы иногда, в случае чего, предъявлять как аргумент, но не этого решения.
— Мама, что вы? Какая комната? Мы же не выгоняем вас! — в ее голосе впервые за полгода прозвучала тревога.
— Я знаю, Катенька. Вы — не выгоняете. Я — ухожу. Мне там будет спокойнее. А вам — просторнее, — она натянуто улыбнулась.
— Но как же Соня? Она так привыкла к бабушке! — воскликнула Катя, хватаясь за последний, как ей казалось, весомый козырь.
— Я буду приезжать к ней. Или вы можете приходить ко мне в гости. Я научусь печь те самые оладьи, которые она любит.
Алексей молчал. После завтрака он помог матери собирать ее нехитрые пожитки в чемодан.
Катя суетилась вокруг, предлагая чай, еду с собой, говорила что-то о том, что «может, не стоит торопиться», но ничего уже было не изменить.
Когда Маргарита Степановна, уже в прихожей, наклонилась, чтобы обнять Соню, девочка спросила:
— Бабусь, ты куда?
— В новое приключение, рыбка моя.
— А ты вернешься?
— В гости — всегда. Я же теперь буду жить отдельно, как твоя подружка Маша.
Соня, удовлетворенная такой логикой, отпустила ее. На пороге Маргарита Степановна обернулась.
— Будьте здоровы! Храни Бог вашу семью!
Алексей проводил мать до лифта. Вернувшись в квартиру, он увидел Катя, которая в растерянности стояла посреди гостиной.
— Я же не хотела этого… — прошептала она. — Я просто хотела справедливости…
— Какой еще справедливости, Катя? — голос мужчины прозвучал хрипло. — Справедливости за то, что она продала свой дом, чтобы мы могли жить в этой квартире? Справедливости за то, что она сидела с Соней, пока мы строили карьеру? Как ты это все подсчитаешь в рублях за коммуналку? Если бы не мама, мы бы до сих пор жили в общежитии с тараканами! Как только у тебя вообще совести хватило требовать с мамы деньги после всего, что она для нас сделала?
— Я же не думала, что она решит съехать от нас, — попыталась оправдаться Катя, однако все ее оправдания звучали вяло и неубедительно.
— Ты несешь какую-то чушь! Даже слышать этого не хочу! — рыкнул на нее Алексей и ушел в гостиную смотреть телевизор.
С того дня отношения у супругов стали натянутыми. Мужчина никак не мог простить жене того, что она практически выставила его мать за порог.
Маргарита Степановна хоть и по-прежнему звонила сыну и невестке, но держалась отстранено.
Она стала все реже появляться в гостях и все меньше контактировала с внучкой Соней.
Зато Маргарита Степановна занялась своей жизнью: записалась в ДК в клуб по интересам. Она стала вязать, шить и много читать.
Порой Катя жалела о том, что вынудила свекровь уехать, потому как Соня теперь была всецело на ее шее.