В том году осень пришла в тайгу осторожно, постепенно. Ночи стали длиннее, в утреннем воздухе появилась сухая прохлада. Илья вышел на рассвете, шёл не торопясь, позволяя дороге самой задавать ритм. В таких местах спешка выглядела глупо и даже опасно.
Тайга не терпела суеты и отвечала на неё молчаливыми, но точными ударами. Он был здесь не впервые. Эти места не нуждались в карте. Тело помнило их лучше головы. Под ногами земля менялась, и Илья чувствовал это сквозь подошвы. Здесь твёрже, тут податливее, здесь мох скрадывает шаг, а вот тут сухая хвоя выдаёт лишний звук.
Для него лес был не фоном, а средой, где Илья чувствовал себя, как рыба в воде. След он заметил случайно. Илья остановился, присел, наклонился, не касаясь земли. Он распрямился, обвёл окружающее пространство. Лес не тревожился. Это было важно. Тайга всегда предупреждала, если умел слушать.
Илья двинулся дальше, выбирая направление не строго по следу, а чуть в стороне. Он знал, что делает. Так удобнее смотреть, меньше шанс выйти прямо на зверя. Время растягивалось. Он шёл, останавливался, снова шёл, иногда присаживался, позволяя лесу привыкнуть к его присутствию.
Через час он заметил движение у поваленного ствола. Сначала тень, затем округлую спину, неуверенное движение. Медвежонок. Один. Копался в трухлявом дереве, выдирал когтями мягкую гниль, урчал низко, сосредоточенно, не подозревая, что за ним наблюдают. Илья замер, затаился. Если мелкий тут, то рядом, как правило, шастает медведица. Он присел в кустах и стал наблюдать.
Прошло минут двадцать, но мать не показалась. Медвежонок продолжал спокойно ковыряться. В этот момент у Ильи не возникло колебаний или сомнений. Он медленно поднял ружьё, подстраиваясь под дыхание. Выстрел прозвучал коротко, сухо, разорвав тишину леса. Медвежонок дёрнулся, попытался подняться, но лапы подломились. Всё закончилось быстро.
Илья постоял, слушая, как лес возвращает себе прежний ритм. Птицы снова подали голос, где-то вдалеке треснула ветка. Он внимательно осмотрелся, не спеша выходить из кустов. Дал себе ещё пятнадцать минут, напряжённо прислушиваясь к пространству. Ничего. Тайга молчала, и это молчание не несло угрозы.
Подойдя к телу, он присел, коснулся шерсти. Руки работали на автомате, без суеты, с той выверенной точностью, которая появляется после многих лет. Мысли в это время уходили в сторону, становились простыми, бытовыми. О старой избе у ручья, о ржавой петле, которую давно стоило заменить, о том, что в городе скоро поднимутся цены. Он делал своё дело спокойно, без жестокости и сочувствия. Это было не про эмоции, а про привычку.
Илья выпрямился, ещё раз посмотрел вокруг. Медведица так и не появилась, это было странно. Но вскоре Илья перестал об этом думать. Он развернулся и пошёл обратно, выбирая знакомую тропу, растворяясь в лесу так же спокойно, как вошёл в него утром.
В сумерках Илья решил разбить лагерь. Место выбрал удобно: небольшая ложбина, прикрытая ельником, сухая подстилка, рядом ручей, но не настолько близко, чтобы ночью тянуло сыростью. Здесь не хотелось задерживаться дольше, чем нужно, несмотря на кажущийся уют. Привычно поставил палатку, колышки вошли в землю легко, ткань натянулась ровно. Руки знали порядок действий лучше головы.
Пока закипала вода в котелке, Илья сидел на корточках, смотрел, как огонь пожирает сушняк, и размышлял. Он не называл себя браконьером. Слово это было городское, чужое, с липким привкусом осуждения. Он просто ходил в лес. Делал то, что умел, что когда-то начали делать до него, потому что иначе здесь не жили.
Он вырос в деревне, которую на картах отмечали мелкой точкой. Лес начинался сразу за огородами. В детстве Илья знал тайгу, как другие знают двор: где можно пройти напрямую, где лучше не соваться, где зимой держит наст, а где весной проваливаешься по колено. Отец начал брать его с собой с раннего возраста. Сначала Илья нёс термос, потом патроны. Став старше, уже сам шёл впереди.
Отец погиб тихо и нелепо. Инфаркт. Прямо в лесу по пути домой. Илья тогда ещё не понимал, что такие смерти случаются чаще, чем можно подумать. У него остался дом, мать и лес. Денег стало меньше. Работы в деревне и раньше было немного, а потом она и вовсе исчезла, растворилась вместе с последними автобусами и закрытым магазином.
Илья пытался уехать в город, который принял его неохотно. Там всё было устроено по-другому. Слишком много слов, людей, правил, которые не имели отношения к реальности. Он работал на стройке, на складе, где приходилось ночами таскать ящики и делать вид, что это временно. Временно растянулось на годы. Деньги уходили быстро, оставляя после себя усталость и ощущение, что живёшь не своей жизнью.
Когда мать умерла, он вернулся почти без раздумий. Дом встретил его тишиной и холодом. Печь пришлось перекладывать заново, крышу латать, забор чинить. Лес был рядом. Он не задавал вопросов и не требовал объяснений. Сначала Илья ходил на охоту для себя: поставить петлю, добыть мясо, обменять шкурку. Потом стал чаще, уже не только для того, чтобы прожить зиму, но и чтобы появились деньги, которые не пахли унижением.
Он знал, что нарушает правила, но эти правила всегда существовали где-то далеко на бумаге, а не здесь, где лес кормил и решал, кому сколько дать. Он не был жестоким, не получал удовольствия от убийства, делал всё быстро, аккуратно, без лишних движений. Для него зверь не был врагом и не был равным — он был частью леса, такой же, как он сам.
Иногда Илья ловил себя на мысли, что различия между ними тоньше, чем принято считать. Со временем он перестал объяснять себе, почему продолжает. Объяснения были нужны тем, кто сомневается. У него сомнения возникали редко. Лес давал ясность, которой не было нигде больше. Здесь всё было честно: ошибся — заплатил, угадал — выжил. Никаких разговоров, никаких обещаний.
Илья понимал, что рано или поздно за это придётся ответить. Не по закону. Закон он давно перестал воспринимать всерьёз. Лес ничего не забывал. Он принимал, терпел, позволял, но всегда оставлял за собой право вернуть долг. Раньше эта мысль не задерживалась надолго. Теперь она начала жить где-то рядом, не оформляясь в слова, но ощущаясь телом. Как ненадёжный участок земли под ногами, который пока держит, но уже не гарантирует, что не уйдёт вниз при следующем шаге.
Илья ел молча, не торопясь, прислушиваясь к лесу. Тайга жила своей вечерней жизнью. Где-то перекликались птицы, внизу, ближе к воде, шуршала мелочь. Ничего тревожного. Перед сном Илья обошёл лагерь, проверил рюкзак, ружьё положил в палатке рядом, чтобы дотянуться, не вставая. Старое правило, доведённое до автоматизма.
Забрался в палатку и лёг, вытянув ноги. Ткань тихо шуршала при каждом движении, воздух внутри был прохладным. Сон пришёл не сразу. Мысли бродили вяло, цепляясь за мелочи, не находя в них опоры. Он вспоминал дорогу, проверял в памяти маршрут на завтра, прикидывал, где свернуть, где пройти напрямую. Где-то в глубине мелькнул образ медвежонка. Он не задержался на этом и не стал разбираться в чувствах. Такие вещи лучше не тормошить. Ночь прошла спокойно. Он просыпался пару раз, не открывая глаз, прислушивался и снова проваливался в сон.
Утро было серым, плотный рассвет медленно наполнял пространство. Илья выбрался наружу, потянулся, вдохнул холодный воздух. Он сделал несколько шагов от лагеря и почти сразу замер, обнаружив поблизости след. Глубокий, тяжёлый, с чётким отпечатком когтей. Земля вокруг продавлена так, что сомнений не оставалось: взрослый зверь, крупный, уверенный. Илья присел, провёл ладонью по земле, медленно огляделся.
Цепочка уходила в сторону, делала круг и возвращалась ближе к лагерю. Медведь ходил здесь долго, не спеша, изучая. Это было не случайное пересечение троп. Это было целенаправленное движение вокруг. Илья выпрямился, чувствуя, как внутри появляется холодная, сосредоточенная ясность. Мысль пришла сразу: «Медведица».
Он не стал спорить с этим и подбирать другие варианты. Всё сходилось слишком точно. Палатка стояла целая, вещи не тронуты. Он был здесь, спал, дышал — и зверь знал это. Медведица могла разорвать ткань одним движением, закончить всё за секунды. Но не сделала. Это было странно, выбивалось из привычной логики. Илья привык к прямоте леса. И если зверь идёт, он идёт до конца. Сейчас было иначе.
Он спокойно собрал лагерь, постоянно озираясь по сторонам. Паника в таких местах звучит громче любого выстрела. Он поднял рюкзак, закинул на плечи, оглянулся ещё раз и двинулся по намеченному маршруту. Прошло несколько часов, и появилось стойкое ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Илья ловил себя на том, что чаще останавливается, оглядывается, задерживает взгляд на густых зарослях, где лес темнее и плотнее. Следов он больше не видел. Это тревожило сильнее, чем их наличие.
Лес снова стал ровным, нейтральным, слишком правильным. Птицы не исчезли, звуки оставались на месте, но что-то изменилось в самом ощущении пространства. Тайга перестала быть фоном. Он остановился у старого кедра, положил руку на кору, закрыл глаза на несколько секунд, прислушиваясь. Сердце билось ровно, как такового страха не было. Лишь осторожность, напряжённая и внимательная.
— Идёшь за мной, значит? — пробормотал он.
Илья двинулся дальше, выбирая более открытые места, избегая густых завалов. Шаги стали тише и экономнее. Он начал замечать, что часто смотрит назад, хотя знал, что если зверь рядом, увидеть его почти невозможно. Несмотря на свои габариты, медведи могут передвигаться почти бесшумно, умеют быть частью леса. Иногда ему казалось, что за спиной что-то происходит, но каждый раз, оборачиваясь, он видел только стволы, ветви, тени. Тайга смотрела на него спокойно, без выражения.
К полудню тревога стала осязаемой. Она не сдавливала горло и не путала мысли, но присутствовала постоянно, как слабая боль, к которой постепенно привыкаешь, не переставая её чувствовать. Он вспомнил утренние следы, их замкнутый круг, и внезапно ясно понял: она могла уйти или напасть. Могла исчезнуть, но осталась рядом. И это было хуже всего.
Илья шёл дальше, углубляясь в тайгу, и с каждым шагом ощущение чужого присутствия становилось плотнее, ближе. Он не видел её и не слышал, но знал: она здесь. Илья шёл, не сбавляя шага, держа ритм. Рюкзак тянул тяжестью, ремни врезались в ключицы, но он не останавливался. Сейчас ему было важно идти, дробить расстояние шагами, оставляя за спиной метр за метром, не давая тревоге собраться в осязаемую форму.
Чем быстрее он шёл, тем гуще становился лес. Тропы, знакомые и надёжные, начинали ломаться, уводить в сторону, терять очертания. Илья шёл параллельно им, выбирая места, где шаг был увереннее. Он знал: зверь тоже читает дорогу, и привычные пути слишком предсказуемы. К полудню дыхание стало отрывистым, во рту появилась сухость. Он сделал несколько глотков воды на ходу, не останавливаясь, и тут же почувствовал, как тело отвечает привычной усталостью.
Про себя как мантру он повторял одно и то же: всё в порядке, обычный день. Лес вокруг оставался внешне спокойным. Это раздражало сильнее, чем явная тревога. Илья привык, что тайга предупреждает. Сейчас она делала вид, что ничего не происходит. К вечеру он резко свернул, уходя в сторону от тропы, по которой шёл последние пару часов. Место для лагеря выбирал долго, проходя мимо удобных участков, пока не нашёл глухую низину, прикрытую буреломом и плотным ельником.
Здесь не хотелось оставаться, и именно это его устроило. Быстро поставил палатку, костёр не стал разводить. Для приготовления использовал горелку. Сидя на корточках, ел кашу, не чувствуя вкуса. В теле нарастало гнетущее напряжение, тянущее, как перетянутая мышца. Он прислушивался и ловил себя на том, что различает слишком многое: как осыпается хвоя, где-то далеко ломается сухая ветка, как меняется тишина между звуками.
Ночь пришла быстро, темнота легла плотной массой, в которую приходилось вслушиваться. Илья лёг, не раздеваясь, оставив ружьё рядом, ладонью чувствуя холод металла. Сон не приходил. Вместо него — ровное и упрямое ожидание. Ближе к полуночи он услышал тяжёлый треск. Илья не шевельнулся. Он дышал медленно, считая вдохи, позволяя телу оставаться неподвижным.
Включилась привычная рабочая логика: зверь не будет мстить, он не думает как человек. Он повторял слова, не давая им перерасти в убеждения. Снаружи что-то двигалось. Иногда звук уходил дальше, в какой-то момент возвращался. Или он забыл, что некоторые звери умеют быть злопамятными. Разозлённый кабан может часами и днями преследовать объект злости, а вот слоны, косатки и дельфины вообще умеют мстить и очень злопамятны. Хотя последних двух, конечно, не могло быть в тайге, но мысль о месте не закрепилась в разуме человека.
Илья ощущал, как пространство вокруг палатки сжимается. Он перестал чувствовать себя частью леса впервые за долгое время. Теперь лес был по другую сторону, и он ясно понимал это различие. Сухость во рту стала сильнее. Он сглотнул, провёл языком по губам и вдруг вспомнил одну старую охоту. Короткую, удачную. Тогда они шли вдвоём с подельником. Шутили, курили на привале. И зверь вышел неожиданно, прямо под выстрел. Всё закончилось быстро, и вечером в избе пахло свежим мясом и дымом.
— Ты не человек! — прошептал Илья в темноту. — Ты не можешь думать и рассуждать!
Слова прозвучали глухо и неубедительно. Илья чувствовал, как меняется его собственное положение в этой негласной иерархии, где раньше он всегда был выше. За всю ночь он не сомкнул глаз. Когда небо начало сереть, Илья быстро собрался. Он не стал возвращаться к тропе. Вместо этого ушёл в сторону, ломая привычный маршрут, выбирая места, где идти было неудобно, а каждый шаг требовал внимания. Он надеялся сбить след, нарушить логику, хотя сам до конца не верил, что это сработает.
Он шёл и всё яснее ощущал: расстояние между ним и тем, кто шёл следом, измеряется уже не шагами. Время стало другим. Оформилось понимание, что он больше не охотник. Он ушёл вглубь, туда, где лес становился неудобным для человека и привычным для зверя. Под ногами всё чаще попадались корни, скрытые под мхом. Ветви цеплялись за одежду, тянули назад. Илья шёл молча, экономя дыхание, позволяя телу само выбирать ритм.
Лес постепенно менялся. Стволы стали плотнее, свет дробился, не доходя до земли. Воздух стал тяжелее, насыщеннее запахами прелой листвы и сырого дерева. Или он чувствовал их слишком отчётливо, и это раздражало. Раньше запахи были фоном, сейчас каждый из них нес значение, оттягивал внимание, требовал оценки. Он остановился у небольшого распадка, присел, прислушался. Внизу журчала вода, негромко, равномерно. Этот звук мог скрыть шаги, но мог и выдать. Всё зависело от направления ветра.
Илья подождал, позволяя телу выдохнуть после марш-броска. Сердце билось ровно, это немного успокаивало. Паники пока не было. Он попытался вспомнить все случаи, когда зверь шёл за ним долго, не показываясь. Таких было немного. Обычно всё решалось быстрее: либо расходились, либо сталкивались, либо один из них уходил. В голове фрагментами всплывали лица. Старик, с которым они когда-то сидели у костра. Парень из соседнего посёлка, слишком резкий, уверенный, погибший зимой. Эти образы приходили без логики, без приглашения.
Илья поднялся и пошёл дальше, стараясь менять направление чаще, чем подсказывала привычка. Он пересекал ручьи, проходил по каменистым участкам, оставляя минимум следов. Делал всё правильно. И всё равно чувствовал: за ним идут. К полудню он услышал шаги — как отражение собственных движений с задержкой. Илья остановился, замер. Лес замер вместе с ним. Прошла минута, другая. Потом звук вернулся, чуть в стороне, тяжёлый, уверенный.
Илья понял: игра в петляние закончилась. Он больше не выбирал направление. Его вели. Он хотел сделать выстрел, но сразу же отбросил мысль. Цели не было.
— Стрелять в молоко, значит объявить себя, — пробормотал он.
Ружьё оставалось в руках не как средство защиты, а как напоминание о прежнем порядке вещей, который больше не работал. Он шёл до изнеможения, пока ноги не начали подгибаться, а плечи не налились тупой болью. Остановился у поваленного дерева, сел, привалившись спиной к холодной коре. В этом положении он ясно ощутил своё тело — не как инструмент, а как уязвимую живую массу, подверженную усталости, боли, страху.
Это ощущение было новым и неприятным. Воспоминания снова вернулись. Теперь резче. Лесные тропы, по которым он когда-то шёл уверенно. Выстрелы, звучавшие как точка, а не как начало. Морды зверей, которые он видел слишком близко. Раньше эти картины не задерживались. Теперь они выстраивались в цепочку, и от неё невозможно было отвернуться.
Илья медленно поднялся. Впереди была ещё одна ночь без сна. Теперь прежние правила больше не действуют. Он двинулся дальше, позволяя лесу сомкнуться за спиной. Шаги позади не исчезли, стали частью его собственного движения, неотделимой тёмной тенью, от которой невозможно было оторваться. Оценка жизни начинается не тогда, когда ты оглядываешься назад, а тогда, когда тебе больше некуда идти, кроме как вперёд.
Илья уже не различал время, ориентируясь только по усталости в ногах и по тому, как тело начинало требовать остановки. Он не останавливался. Каждая пауза превращалась в ловушку для мыслей, а мысли сейчас работали против него. Ощущение присутствия стало устойчивым, привычным и от этого ещё более тяжёлым.
Илья резко остановился на небольшой прогалине, развернулся к лесной чаще. Сердце билось быстро, дыхание сбилось.
— Ну иди уже, если хочешь! — выкрикнул он хрипло, вкладывая в голос всё накопившееся раздражение, усталость, злость.
Фраза вышла грубой, надорванной. Он сразу же понял, что сделал глупость, но остановить себя было уже невозможно. Он стоял, сжав кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Злость схлынула быстро, оставив после себя пустоту и тяжёлое, липкое чувство собственной беспомощности. Кричать было некому. Лес не вступал в разговоры.
Костёр он развёл большой, жадный. Сложил дрова так, чтобы огонь держался долго, подбрасывал толстые сучья, пока пламя не стало ровным, высоким, дерзким. Это было не только вызовом, но и необходимостью. Свет разгонял темноту и позволял не всматриваться постоянно в черноту между деревьями. Ночь тянулась бесконечно.
Илья сидел, прислонившись к дереву, иногда вставал, проходил несколько шагов, снова садился. Сон не приходил. В теле накапливалась нервная дрожь, мысли путались, перескакивали с одного на другое. Он ловил себя на том, что вслушивается уже не в лес, а в собственное дыхание, проверяя, не слишком ли оно громко. Огонь трещал, иногда стреляя искрами. В этом звуке было что-то раздражающее, неуместно живое.
В какой-то момент Илья поймал себя на том, что хочет, чтобы она вышла. Прекратить от ожидания эту вязкую неопределённость. Пусть всё решится, так или иначе. Под утро он двинулся дальше, не дожидаясь рассвета. Хотел пройти как можно больше, пока силы ещё есть. Он ускорился, начал срезать углы, уходить с безопасных обходов, выбирая неудобные направления. Лес сопротивлялся.
Корни вылезали из-под мха, камни скользили под ногами, валежник требовал лишних движений. Спешка сделала своё дело. В какой-то момент он подвернул ногу. Илья не удержался, упал на колени, выдохнул сквозь стиснутые зубы. Некоторое время он сидел, не двигаясь, позволяя боли оформиться, стать понятной. Он осторожно встал, перенёс вес на повреждённую ногу. Та отозвалась тупой, глубокой болью.
Илья попробовал сделать шаг, потом ещё один. Идти можно, но каждый шаг требовал усилия. Он выломал палку, оперся на неё, подстраивая ход под новый ритм. Рюкзак сразу стал тяжелее. Лямки оттягивали плечи. Он шёл медленнее, хромая, стараясь не думать о том, что скорость упала слишком сильно. Теперь он действительно уязвим. Каждый лишний метр давался труднее, каждый поворот требовал расчёта.
Продолжение следует...