Чердак пах пылью и чем-то сладковатым, почти забытым.
Игорь поднялся по скрипучей лестнице, придерживая фонарик зубами. Сорок пять лет — а он впервые за всю жизнь забрался сюда один. Отец не любил, когда кто-то трогал его вещи.
Теперь отца нет.
Косой свет из слухового окна рисовал полосы на пыльных досках. Старые чемоданы, сломанный вентилятор, коробки с ёлочными игрушками. Игорь провёл пальцем по крышке ближайшей — густой слой пыли.
Он приехал разбирать вещи. Риелтор сказал, что дом можно продать быстро, если привести в порядок. Игорь кивнул тогда, не думая. Теперь стоял посреди чердака и не знал, с чего начать.
Семьдесят два года. Отец прожил семьдесят два года.
Инсульт случился на кухне. Соседка нашла его на следующий день — он так и не успел выключить радио. Оно бормотало прогноз погоды, когда приехала скорая.
Игорь потёр переносицу. Нужно сосредоточиться.
Он начал с дальнего угла, где стояли коробки без надписей. Первая — старые газеты, пожелтевшие, хрупкие. Вторая — инструменты. Третья...
Третья была перевязана бечёвкой. Обувная коробка, такие раньше были в каждом доме. Игорь взял её — лёгкая. Что-то внутри шуршало.
Он хотел развязать бечёвку, но пальцы не слушались. Холод пополз от живота к груди.
Странно.
Просто коробка.
Он потянул за узел. Бечёвка поддалась легко, будто её развязывали много раз. Игорь поднял крышку.
Письма.
Стопка писем, перетянутая аптечной резинкой. Конверты пожелтели, углы обтрепались. На верхнем — его имя. «Игорю Владимировичу Дронову».
И адрес этого дома.
Рука замерла над конвертами. Он узнал почерк. Не мог узнать — он никогда не видел её писем, — но почему-то узнал. Круглые буквы, чуть наклонённые вправо.
Мамин почерк.
Он вытащил верхнее письмо. Конверт был вскрыт. Аккуратно, ножом для бумаги.
Отец читал.
Игорь опустился на пыльный ящик, не замечая, что фонарик выпал из руки и покатился в темноту. Он достал письмо из конверта.
***
*«Дорогой Игорёк!*
*Тебе, наверное, уже шесть лет. Я представляю, как ты вырос. Наверное, уже умеешь читать. Если папа даст тебе это письмо, попроси его прочитать вслух, если буквы ещё сложные.*
*Я скучаю по тебе каждый день. Каждый час. Я хотела бы объяснить, почему уехала, но боюсь, ты не поймёшь. Взрослые иногда делают странные вещи. Иногда — жестокие. Но я хочу, чтобы ты знал: я не бросила тебя. Я уехала не от тебя. Я никогда не переставала тебя любить.*
*Посылаю тебе рисунок. Я нарисовала нас с тобой. Помнишь, как мы гуляли в парке? Ты любил качели. Я помню.*
*Напиши мне, если сможешь. Адрес на конверте.*
*Твоя мама».*
Игорь перечитал. Ещё раз. Буквы расплывались.
Шесть лет. Письмо написано, когда ему было шесть. Он прожил ещё тридцать девять лет, не зная, что оно существует.
Он взял следующий конверт. Вскрыт. Следующий. Вскрыт. Он перебирал их быстрее — все до единого, все вскрыты, прочитаны, спрятаны.
Сорок семь писем.
Он пересчитал трижды, не веря. Сорок семь.
Последнее датировано маем 1998 года. Ему тогда исполнилось восемнадцать.
Она писала тринадцать лет.
***
Он не помнил, как спустился с чердака. Очнулся на кухне. Коробка стояла на столе, перед ним — стопка писем. В руках — фотография.
Чёрно-белая, с загнутым уголком. Молодая женщина улыбалась в камеру. Тёмные волосы до плеч, мягкие черты, родинка над губой.
Он не узнавал её.
Пять лет. Ему было пять, когда она ушла. Что можно помнить в пять лет?
Он помнил запах. Что-то сладкое, цветочное. Духи. Теперь он понял, откуда этот запах на чердаке — он впитался в бумагу, в конверты. Сорок лет пролежал в коробке и всё ещё держался.
— Она нас бросила, — сказал отец тогда, на второй день после её отъезда. — Ты и я, Игорёк. Мы теперь вдвоём. Мы справимся.
Он повторял это годами. «Она нас бросила». «Она выбрала другую жизнь». «Ей было всё равно».
Игорь рос с этим знанием, как с родинкой на плече — не замечал, но оно было частью него. Мать бросила. Мать не любила. Мать не хотела быть рядом.
Отец не врал. Он просто молчал.
Игорь взял очередное письмо. Руки не дрожали. Внутри было пусто, как в комнате после похорон.
***
*«Игорёк, тебе десять!*
*Я не знаю, какой ты сейчас. Высокий? Наверное. Твой папа был высоким в детстве, мне рассказывала бабушка Аня. Ты похож на него?*
*Я отправила тебе на прошлый день рождения книгу. «Остров сокровищ». Ты любил, когда я читала тебе перед сном. Не знаю, дошла ли посылка. Почта иногда теряет.*
*Я живу в Саратове. Это далеко, но не так уж. На поезде — одну ночь. Я могла бы приехать, если папа разрешит. Я писала ему отдельно. Он не ответил.*
*Может быть, ты сам напишешь? Мой адрес на конверте. Всегда тот же.*
*Я жду.*
*Мама».*
Он не помнил книгу. Никакого «Острова сокровищ» в детстве не было.
Может, она соврала. А может, посылка действительно потерялась. На почте.
Он больше не верил в случайности.
Игорь отложил письмо и встал. Ноги затекли — он не заметил, как просидел два часа. За окном стемнело.
Кухня выглядела так же, как в детстве. Та же клеёнка в цветочек, только выцветшая. Те же ходики на стене — остановились, когда умер отец. Тот же табурет у окна, на котором он сидел, пока отец готовил ужин.
Отец готовил хорошо. Жареная картошка с луком. Макароны по-флотски. Каша на молоке, если Игорь болел.
— Мужик должен уметь всё сам, — говорил отец. — Запомни. Никогда ни от кого не зависеть.
Игорь запомнил.
Он открыл холодильник. Пусто. Только засохший сыр и банка огурцов.
Есть не хотелось.
Он вернулся к столу. Взял следующее письмо.
***
*«Дорогой сын,*
*Тебе четырнадцать. Почти взрослый. Наверное, у тебя уже есть девочка, которая тебе нравится. Или друзья, с которыми ты гуляешь допоздна. Или увлечение — футбол, музыка, книги.*
*Я ничего этого не знаю. Это больно — не знать. Представлять, как ты растёшь, и понимать, что для тебя я — чужой человек.*
*Но ты не чужой для меня. Ты никогда не будешь чужим.*
*Я думала приехать без предупреждения. Встать у школы, дождаться. Но папа написал мне два года назад (единственный раз, когда он ответил), что это тебя травмирует. Что ты забыл меня и так лучше для всех.*
*Может, он прав. Я не знаю. Я боюсь сделать тебе больно. Но я боюсь и того, что никогда тебя не увижу.*
*Пожалуйста. Напиши. Хотя бы одно слово.*
*Твоя мама».*
В груди что-то сжалось — горячо, колюче.
Отец ответил. Один раз. Чтобы сказать: не приезжай. Он тебя травмирует.
Он защищал сына. Или себя?
Игорь сжал письмо так, что бумага захрустела. Он разжал пальцы. На листе остались вмятины от ногтей.
Нужно успокоиться.
Он отошёл к окну. Двор тонул в сумерках. Старая яблоня, которую отец посадил, когда Игорь родился. Сарай, где хранились инструменты. Забор, который они красили вместе каждое лето.
Вместе. Они всё делали вместе. Отец и сын. Мать бросила — ну и что. Справились.
Только теперь это «справились» выглядело иначе.
***
Он читал до полуночи.
Письма шли по порядку — раз в три-четыре месяца. Первые годы чаще, потом реже. Мать рассказывала о своей жизни: работа в библиотеке, однокомнатная квартира, кот по имени Рыжик.
Она не жаловалась. Ни разу. Ни слова о том, почему уехала. Только — скучаю. Жду. Надеюсь.
В некоторых конвертах были фотографии. Мать на фоне реки. Мать у книжного шкафа. Мать с тортом — «тебе тринадцать, я испекла».
Были рисунки. Не её — его.
Детские каракули на пожелтевшей бумаге. Два человечка держатся за руки. Солнце в углу. «МАМА И Я» — кривыми буквами.
Он нарисовал это. Он не помнил, но это был его рисунок.
Она хранила.
***
Последнее письмо отличалось от других. Короче. Почерк — тот же, но строчки неровные. Будто рука дрожала.
*«Игорь,*
*Тебе восемнадцать. Ты взрослый. Теперь ты можешь сам решать, с кем встречаться и с кем говорить.*
*Я не буду больше писать сюда. Это бессмысленно — папа не передаёт писем, я это давно поняла. Но я не могла перестать. Всё надеялась.*
*Если когда-нибудь ты захочешь меня найти — мой адрес тот же. Я буду ждать. Я буду ждать всегда.*
*Прости меня за то, что уехала. Прости, если сможешь. Я делала это не для себя. Я думала — так будет лучше. Ошиблась.*
*Я люблю тебя.*
*Мама».*
Игорь положил письмо на стол.
Она знала. Она поняла, что отец прячет письма. И всё равно писала — тринадцать лет.
Почему он не передавал? Зачем читал и прятал? Почему не выбросил, не сжёг?
Игорь посмотрел на коробку. Она стояла на столе — обычная обувная коробка, в каких хранят квитанции и старые счета.
Отец перечитывал. Должен был перечитывать — бечёвка затёрта, крышка потёмнела от прикосновений. Он поднимался на чердак и читал письма от женщины, которую заставил исчезнуть.
Зачем?
***
Игорь не спал.
Сидел на кухне, перед ним — остывший чай, над ним — остановившиеся ходики. Капал кран. Он не вставал, чтобы закрутить.
Сорок лет. Он прожил сорок лет с неправильной историей.
Мать не бросала. Мать искала. Мать ждала.
Отец не спасал. Отец крал. Крал письма, крал годы, крал правду.
Как теперь с этим жить?
Он потёр переносицу. Глаза жгло от усталости и от чего-то ещё.
Отец умер три недели назад. Его уже не спросить. Не потребовать объяснений. Не ударить, не простить, не услышать «прости».
Только коробка на столе. Сорок семь писем. И тишина.
***
Утро наступило незаметно. Игорь так и сидел на кухне, когда первые лучи пробились сквозь мутное стекло.
Он встал. Тело ломило.
Нужно было что-то делать. Разбирать вещи. Звонить риелтору. Жить дальше.
Он посмотрел на письма. Потом на фотографию матери — она так и лежала на столе, молодая женщина с мягкой улыбкой.
Адрес тот же, написала она в последнем письме. Двадцать семь лет назад.
Люди не живут по одному адресу двадцать семь лет. Люди переезжают, меняют города, умирают.
Но она сказала: буду ждать.
Он достал телефон. Пальцы нашли нужные буквы сами.
«Саратов. Улица Чернышевского, дом 14, квартира 8».
Карта показала точку в центре города. Старый дом, жёлтые стены.
Игорь смотрел на экран, и сердце билось где-то в горле.
Ехать? Не ехать?
Ей сейчас за семьдесят. Если она вообще жива.
Он закрыл карту. Положил телефон на стол. Взял фотографию матери и долго смотрел на её лицо.
Родинка над губой. Он не помнил этого.
Что он вообще помнил?
***
Запах. Он помнил запах.
Сладкий, цветочный. Он просыпался от него по утрам — мать наклонялась над кроватью и целовала его в лоб перед работой.
Он помнил тепло. Её руки, когда она укрывала его одеялом.
Он помнил голос. Не слова — мелодию. Она пела что-то, когда мыла посуду.
Пять лет. Оказывается, в пять лет можно помнить достаточно.
Игорь сел. Ноги не держали.
Он плакал?
Нет. Просто глаза щипало.
Он встал, подошёл к раковине, плеснул воды на лицо. Холодная. Хорошо.
Нужно решить.
***
Он решил через три дня.
Три дня он разбирал вещи отца. Три дня находил следы: старые квитанции с саратовским адресом — отец платил за что-то, может, проверял, живёт ли она там. Записную книжку с её номером телефона — зачёркнутым, но читаемым. Фотоальбом, где были вырезаны все снимки с матерью.
Ножницами. Аккуратно. Будто её не было.
На четвёртый день Игорь сел в машину.
Саратов — четыре часа езды. Он доехал за три с половиной.
Жёлтый дом в центре. Облупившаяся краска, решётки на первом этаже, бельё на балконах.
Квартира восемь.
Он стоял у подъезда и не мог заставить себя войти.
Что он скажет? «Здравствуй, мама, это я, твой сын, которого ты не видела сорок лет»?
А если её нет? Если квартира давно продана, если она переехала, если...
Дверь подъезда открылась. Вышла пожилая женщина с сумкой. Посмотрела на него с любопытством.
— Вам кого?
Игорь открыл рот. Закрыл.
— Квартира восемь, — выдавил он. — Там живёт... женщина. Нина. Нина Сергеевна.
Женщина нахмурилась.
— Ниночка? Живёт. А вы кто?
Игорь хотел ответить, но не смог. Женщина смотрела на него — долго, внимательно. Потом её лицо изменилось.
— Господи, — сказала она тихо. — Вы её сын. Вы Игорь.
Он кивнул.
— Она вас сорок лет ждёт.
***
Он поднимался по лестнице целую вечность. Третий этаж. Обшарпанные стены, почтовые ящики с ржавыми номерами. Запах — старый дом, борщ от соседей, стиральный порошок.
Дверь квартиры восемь. Коричневая, с потёртым номером.
Он постучал.
Тишина.
Он постучал ещё раз.
Шаги. Медленные, шаркающие. Звук замка.
Дверь открылась.
Она стояла перед ним — маленькая, седая, сгорбленная. Морщины покрывали лицо, как карта неизвестной страны. Но глаза — глаза он узнал. Тёмные, внимательные.
И родинка над губой.
Она смотрела на него. Он смотрел на неё.
Молчание тянулось и тянулось.
Потом она подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы были холодные и лёгкие, как бумага.
— Игорёк, — сказала она.
Голос. Он узнал голос.
Сорок лет — и он узнал.
— Я нашёл письма, — сказал он. — Все сорок семь.
Она кивнула. По лицу текли слёзы — она не вытирала их.
— Я знала, что он не передаёт, — сказала она. — Но не могла перестать писать. Глупо, да?
Он покачал головой.
— Нет.
Она стояла в дверях — старая женщина в выцветшем халате, с трясущимися руками, с мокрым лицом.
Его мать.
— Входи, — сказала она. — Я поставлю чай.
***
Квартира была маленькая. Комната, кухня, крошечная прихожая. Книжные полки до потолка — она говорила, что работает в библиотеке. Работала. Уже на пенсии.
На комоде — фотографии.
Игорь подошёл ближе. Он — в школьной форме. Он — на выпускном. Он — в армии. Он — на свадьбе.
Его свадьба была пятнадцать лет назад.
— Откуда? — спросил он.
Мать улыбнулась. Морщины собрались у глаз.
— Одноклассники. Интернет. Ты не прятался.
Она следила за ним. Все эти годы. Собирала фотографии из социальных сетей, искала новости. Знала, что он женился. Что развёлся. Что работает инженером. Что живёт в Воронеже.
Она знала о нём всё — и ничего одновременно.
— Почему ты уехала? — спросил он.
Она молчала. Чайник закипел — она выключила газ, разлила кипяток по чашкам. Пакетики чая — дешёвые, безымянные.
— Сядь, — сказала она.
Он сел. Кухня была ещё меньше, чем у отца. Два стула, стол у окна, герань на подоконнике.
Она села напротив.
— Мы с отцом... — начала она. Замолчала. Отпила чай. — Мы не подходили друг другу. Это выяснилось не сразу. Когда родился ты, стало понятно.
— Понятно — что?
— Что он хочет контролировать. Всё. Меня, тебя, наш дом. Он не плохой человек, Игорь. Он просто... не умел иначе.
Игорь слушал. Чай остывал.
— Я пыталась уйти с тобой. Он не дал. Сказал — через суд. Сказал — ты ему нужнее. Я была молодая, глупая, боялась. Думала — потом. Устроюсь, заберу. Не вышло.
— Почему?
— Он подал на лишение родительских прав. Сказал судье, что я бросила семью. Что пью. Что не забочусь о ребёнке.
Голос её был ровным. Будто она рассказывала чужую историю.
— Это неправда?
— Неправда. Но судья поверил ему. Он был уважаемый человек, твой отец. Инженер на заводе. А я — библиотекарь, переехала из деревни.
Игорь сжал чашку. Горячо. Он не чувствовал.
— И ты сдалась?
Она покачала головой.
— Я не сдалась. Я писала. Каждые несколько месяцев. Я приезжала — он вызывал милицию. Я звонила — он менял номер. Я думала: когда ты вырастешь, ты сам меня найдёшь.
Она посмотрела ему в глаза.
— Но ты не искал.
Игорь отвёл взгляд.
— Я не знал, что нужно искать.
Тишина. Капал кран — тут тоже. Они сидели друг напротив друга, два незнакомых человека, которые когда-то были семьёй.
***
Он пробыл у неё до вечера.
Она рассказывала — про работу в библиотеке, про кота Рыжика, который умер десять лет назад, про соседку, которая носит ей продукты.
Она ни разу не сказала плохого слова об отце.
— Он любил тебя, — сказала она под конец. — По-своему. Он просто не умел делиться.
Игорь не ответил.
— Ты похож на него, — добавила она. — Те же глаза. Та же манера молчать.
Он кивнул.
— И ты так же трёшь переносицу, когда думаешь.
Он опустил руку.
— Я храню твой рисунок, — сказала она. — Тот, где мы держимся за руки.
Он помнил рисунок. Видел его в письме. Два человечка, солнце в углу.
— Можно посмотреть?
Она встала. Вышла в комнату. Вернулась с листом бумаги — пожелтевшим, хрупким.
Он взял его. Те же каракули, что в письме. «МАМА И Я».
Только теперь он заметил — у одного человечка были огромные руки. Несоразмерно большие.
— Я нарисовал тебе большие руки, — сказал он.
Она улыбнулась.
— Да. Ты сказал тогда: чтобы крепче обнимать.
Горло перехватило. Он отложил рисунок.
— Мне пора.
Она кивнула. Не удерживала.
— Ты приедешь ещё?
Он встал. Посмотрел на неё — маленькая, седая, старая. Его мать.
— Да, — сказал он. — Приеду.
Она проводила его до двери. Он уже вышел на лестничную клетку, когда она окликнула:
— Игорь.
Он обернулся.
— Ты простишь его?
Он молчал. Потом сказал:
— Не знаю.
Она кивнула.
— Я простила. Давно. Иначе невозможно жить.
Он спустился по лестнице. Вышел во двор. Сел в машину.
Не заводил мотор.
Просто сидел и смотрел на жёлтый дом, на окно третьего этажа, где горел свет.
Она стояла там. Он знал, хотя не видел.
Сорок лет. Сорок семь писем. Один рисунок.
Он достал телефон. Открыл фотографию — ту, из коробки. Молодая женщина с родинкой над губой.
Потом открыл камеру. Сделал снимок дома. Жёлтые стены, свет в окне.
Отправил ей — на номер, который она дала.
«Я доехал. До завтра».
Ответ пришёл через секунду.
«До завтра, сынок».
***
Игорь вернулся в отцовский дом поздно ночью.
Кухня встретила его тишиной. Коробка так и стояла на столе. Письма — аккуратной стопкой.
Он сел. Взял последнее письмо, то самое, от её восемнадцатилетия.
Перечитал.
«Я буду ждать. Я буду ждать всегда».
Она не соврала.
Он положил письмо обратно в конверт. Убрал в коробку. Завязал бечёвку — тем же узлом, что развязал три дня назад.
Потом взял фотографию матери и пошёл в комнату отца.
Фотоальбом лежал на полке. Тот самый, с вырезанными снимками.
Игорь открыл его. Пустые прямоугольники смотрели на него, как слепые окна.
Он достал фотографию матери и вложил её на первую страницу. Она не подходила по размеру — слишком маленькая. Но она была там.
Он закрыл альбом.
Потом сел на кровать отца и долго сидел в темноте.
Простить? Он не знал. Может, никогда не узнает. Но злость, которая душила его эти три дня, отступила.
Осталась пустота. И что-то ещё — маленькое, тёплое, похожее на свет в окне третьего этажа.
Надежда.
Он лёг. Закрыл глаза.
Завтра он поедет к ней снова. И послезавтра. И потом.
Сорок лет потеряно. Но сколько-то ещё осталось.
Этого достаточно.
Творю для вас — буду рада подписке!