Алёна вытирала руки о полотенце, глядя на список, написанный дочерью Катей.
«Новый блокнот по черчению, гель для душа, что-то вкусненькое к ужину…». Обычные пункты. Ей нужно было заехать в магазин после работы, перед тем как забрать Катю с подготовительных курсов. Она уже мысленно прокладывала маршрут, когда в кухню тяжелой поступью вошел Сергей. Он только пришел с работы, сбросил куртку на стул и сразу потянулся к электрочайнику, проверяя, полон ли он.
– Опять список? – его голос прозвучал, как обвинение еще до того, как он взглянул на бумажку в ее руке.
– Да. Кате кое-что нужно, – спокойно ответила Алёна, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Она уже научилась этому ровному тону, за которым можно было спрятать раздражение, и подступающую тошноту от предчувствия скандала.
– Покажи-ка, – он повелительно протянул руку.
Алёна замешкалась на долю секунды. Это была ее ошибка. Та самая доля секунды, которую Сергей всегда считывал за попытку что-то скрыть.
– Алёна, – сузил мужчина глаза. – Я сказал, покажи.
Она молча протянула листок. Он пробежал глазами, губы его плотно сжались, образовав тонкую белую полоску.
– Блокнот по черчению. Сколько можно? Она что, ими костер разжигает? Геля для душа должно хватать на месяц, нечего им обливаться. Что значит «что-то к ужину»? Опять ей эти ваши эклерчики, пирожные? Я мясо на шашлык замариновал, ты знаешь. Нам с тобой хватит. А ей – макароны с сыром, как всегда. Или пусть ее родной отец кормит, раз уж он такая транжира.
Алена замерла на секунду и сделала глубокий вдох.
– Сережа, Кате шестнадцать. Она растет, ей нужно нормально питаться. И блокнот ей нужен специальный, для чертежей. А гель… он просто закончился.
– Закончился за неделю? – он фыркнул, швырнув листок на стол. – Она что, гиппопотам? Чего она там намывает? Родной папаша платит гроши, а мы должны постоянно в нее вбухивать?
– Он платит ровно половину от того, что нужно Кате на проживание! – не выдержала Алёна, голос ее сорвался, стал выше. – Половину, Сережа! Вторая половина моя! Мои деньги, моя зарплата! Я же не прошу у тебя ни копейки на нее!
– Твои деньги? – он сделал шаг к ней, и Алёна инстинктивно отступила, упершись спиной в раковину. – Твои деньги – это общий бюджет. Или ты забыла, что мы в браке? Ты тратишь наши общие ресурсы на содержание человека, который к нашей семье имеет весьма отдаленное отношение.
– Она моя дочь! – выдохнула Алёна, и в глазах у нее замелькало от бессильной ярости. – Моя дочь! Ты знал о ней, когда мы встречались! Ты сам говорил, что примешь ее! Что мы будем одной семьей!
– Мы и стали семьей, ты и я, – отчеканил Сергей. – А твоя дочь нам не семья, у нее отец есть, пусть он эту кобылу содержит. Ты должна думать о нас, о нашем будущем. Мы что, никогда машину не купим? Дачу? Всё будет уходить в эту бездонную бочку?
Он говорил, а она смотрела на его двигающиеся губы и видела не мужа, а чужого, озлобленного человека. Такого же чужого, как и пять лет назад, когда они только поженились и она, наивная, верила, что любовь сгладит все углы. Сергей тогда к Кате, одиннадцатилетней девочке, относился с подчеркнутой вежливостью, покупал мороженое, спрашивал про школу. Но стоило им узаконить отношения, как маска начала сползать. Сначала это были «безобидные» замечания: «Ой, сколько света в ванной тратится, пока Катя там укладывает свои волосы», «Молока опять нет, она, наверное, всю кастрюлю какао выпила». Потом пошли разговоры про деньги. Сначала намеками, потом – прямым текстом.
Алёна работала учетчицей, зарплата у нее была хорошая, стабильная. Сергей был менеджером в торговой фирме, зарабатывал чуть больше, но доходы его сильно колебались. Он предлагал вести общий бюджет. «Чтобы не было обид». Она, доверчивая, согласилась. И очень быстро поняла, что «общий бюджет» для Сергея означал его полный контроль над каждой ее копейкой. А траты на Катю он рассматривал как личное оскорбление, кражу из его кармана.
– Она моя дочь, – сквозь зубы проговорила Алёна. – Я отдаю в общий котёл ровно столько же, сколько и ты. И из моей половины я имею право тратить на своего ребенка столько, сколько считаю нужным!
– Мы должны вкладываться поровну! – рявкнул он, ударив ладонью по столу. Чашка подпрыгнула и зазвенела. – Я устал, Алёна! Я устал от того, что мы не можем позволить себе нормальный отдых, потому что у тебя вечно «Кате нужно», «Кате платить», «Кате купить»! Я тебя содержу!
– Ты меня не содержишь! Я сама себя обеспечиваю!
– Квартира чья? – он ядовито бросил. – Кто оплачивает ремонт? Кто платит за бензин в машине, на которой ты же ездишь? А? Твои деньги уходят на нее, а мои – на нашу жизнь! На жизнь, которую ты мне портишь своим вечным попрошайничеством за свою ненормальную дочь!
Слово «ненормальная» прозвучало, как пощечина. Алёна онемела. Катя была тихой, умной девочкой, которая старалась быть как можно менее заметной в доме отчима. Она забивалась в свою комнату, носила самые простые вещи, никогда не просила ничего сверх необходимого минимума. Ненормальная! От этого слова перехватило дыхание.
– Убирайся, – тихо сказала она.
– Что?
– Я сказала, убирайся из кухни. Пока я не сделала чего-нибудь, о чем мы оба пожалеем.
Он смерил ее взглядом, полным презрения, хмыкнул, развернулся и вышел. Через минуту из зала донесся звук телевизора, включенного на полную громкость.
Алёна открыла ящик стола, трясущимися руками достала пачку сигарет. Она бросила курить, когда выходила замуж за Сергея. Он сказал, что это неприлично. Но год назад, после очередного скандала, снова начала, прячась на балконе или в подъезде.
Сейчас снова пошла на балкон. Затяжка обожгла горло, затуманила сознание, приглушила острую обиду. «Ненормальная». Она смотрела вниз, на прохожих, и думала о Кате. О том, как та придет с курсов уставшая, и спросит тихим голосом: «Мам, ты блокнот купила?». И ей придется либо снова ругаться с мужем, либо лгать дочери, что забыла, что не успела. И видеть в ее глазах не разочарование даже, а понимание. Понимание того, что мама врет.
Так продолжалось из месяца в месяц. Дважды, а то и трижды в неделю – вынос мозга. Повод всегда находился: новая куртка Кате (старая «еще вполне ничего»), оплата школьной экскурсии («пусть отец платит»), даже продукты, которые Катя ела с особым аппетитом.
Алёна сопротивлялась. Она кричала, плакала, пыталась говорить спокойно, приводила логические аргументы. Она напоминала Сергею о его обещаниях. Все было тщетно. Его позиция была непробиваемой: ее деньги – их общие, а деньги на Катю – выброшенные на ветер. Любовь, о которой он твердил в начале, испарилась, оставив после себя горький осадок собственничества и обиды. Обиды на то, что у Алёны была жизнь до него. На то, что часть ее сердца навсегда принадлежала не ему.
Иногда, в редкие минуты затишья, когда они сидели вдвоем за ужином, а Катя была в своей комнате, Сережа мог стать прежним – ласковым, внимательным. Говорить о будущем, о поездке на море, о том, как они купят наконец ту машину, о которой мечтали. И Алёна, изголодавшаяся по миру и покою, ловилась на эту удочку. Ей хотелось верить, что это и есть настоящий муж, а тот, скандальный – всего лишь усталость, стресс. Но иллюзии длились недолго. Достаточно было Кате выйти из комнаты и взять яблоко из вазы, чтобы мужчина закипал.
– Опять ест перед сном? – раздавалось из-за газеты. – Никакого режима. Это ты ее так воспитала.
И война возобновлялась с новой силой.
Катя замыкалась все больше. Она почти не бывала дома, пропадала в библиотеке, у подруг, у отца, когда у него были свободные выходные. С отцом, Дмитрием, у Алёны сохранились нормальные, цивилизованные отношения. Он исправно платил алименты, интересовался успехами дочери, иногда забирал ее на выходные. Он видел, что Катя стала нервной, молчаливой, но Алёна отмахивалась: «Переходный возраст». Стыдно было признаться, что в ее новый брак трещит по швам.
Прошел год и еще один. Кате было семнадцать. Она поступила в техникум на архитектурное отделение. Учеба была ее отдушиной, спасением. А для Сергея это стало новым поводом для придирок.
– Общежитие есть? Есть. Пусть живет там. Почему она должна жить с нами? она уже взрослая почти. Место освободится, мы наконец кабинет мне сделаем.
Алёна уже не спорила, она устала. Устала до такой степени, что ей было почти безразлично. Ее сопротивление, некогда яростное, сошло на нет. Ее защита Кати стала вялой, формальной. Где-то в глубине души поселилась предательская мысль: а что, если он прав? Катя почти взрослая. А с Сергеем жить нужно ей, Алёне. Это ее муж, ее опора. Хлипкая, колючая, но единственная. Мысль о разводе пугала до чертиков. Начать все сначала в сорок с лишним? Остаться одной? Она с ужасом ловила себя на том, что в их бесконечных ссорах она начинает искать логику в его словах. А что, если и правда пора Кате стать самостоятельнее?
Последней каплей стал разговор об оплате за техникум. Дмитрий, как и договаривались, внес свою половину. Вторую половину должна была внести Алёна. Сергей устроил истерику, каких еще не было.
– Ты с ума сошла?! Такие деньги! Пусть сама подрабатывает, если умная! Или пусть ее отец платит полностью! Я не позволю выбросить наши с тобой деньги!
– Это образование, Сергей! Это ее будущее!
– Меня не волнует ее будущее! Я думаю только о нас с тобой! Не вздумай!
И Алёна сдалась. Она не внесла деньги. Позвонила бывшему мужу и, сгорая от стыда, сказала, что у нее временные трудности. Он молча выслушал и сказал: «Хорошо, я внесу полностью. Но, Алёна… с тобой все в порядке?». «Все в порядке, – бодро солгала она. – Просто незапланированные расходы».
Она слышала, как Катя плачет в своей комнате, узнав, что мать не смогла найти для нее денег. Но Алёна уже закупорила сердце. Легче было думать, что она делает это для общего блага, для сохранения семьи. Ее семьи с Сергеем.
Кате исполнилось восемнадцать. День рождения отметили скромно: торт, который испекла Алёна, и новая кофта от Дмитрия. Сергей подарил дешевые духи, купленные, как Алёна поняла, по акции. За ужином он был подчеркнуто вежлив.
И в тот же вечер, когда Катя мыла посуду, мужчина завел разговор.
– Катя, ты взрослая уже. Пора, наверное, о самостоятельности подумать.
Девушка замерла с тарелкой в руках, спина ее напряглась.
– Я подрабатываю по выходным в кафе, – тихо сказала она.
– Это хорошо, – одобрительно кивнул Сергей. – Но я про жилье. В твоем техникуме хорошее общежитие, я узнавал. Место тебе дадут. Там и с одногруппниками ближе, и самостоятельность настоящая. А то тут тебе мама все готовит, ты так не научишься жизни.
Алёна, сидевшая за столом, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она знала, что этот разговор будет, Сергей говорил об этом последние месяцы постоянно. Но чтобы так, вот так прямо…
– Сережа… – начала она слабым голосом.
– Алёна, не вмешивайся, – он строго посмотрел на нее. – Взрослый разговор. Катя уже не ребенок. Она сама все понимает.
Катя медленно поставила тарелку, вытерла руки. Повернулась. Лицо ее было белым, как мел, только глаза горели обжигающим огнем.
– Я все понимаю, – сказала она четко, глядя не на Сергея, а на мать. – Понимаю, что я здесь лишняя. Что мешаю вашей счастливой жизни.
– Катюш, что ты… – попыталась встать Алёна, но ноги не слушались.
– Нет, мам, – Катя покачала головой. В ее голосе не было ни слез, ни истерики. Только презрение. – Он прав, мне уже восемнадцать. Пора. Я поговорю с заведующей насчет общежития. Думаю, через пару недель смогу освободить вашу комнату.
Она вышла из кухни, не глядя ни на кого.
– Ну вот, – с облегчением сказал Сергей. – Все цивилизованно. Сама все поняла. Надо же, повзрослела сразу.
Алёна сидела, не двигаясь. В ушах стоял звон. Она ждала, что сейчас в ней проснется ярость, материнский инстинкт, что она вскочит и закричит на мужа, что она никуда не отпустит свою девочку.
Но не смогла, и даже испытала странное, уродливое чувство облегчения. Все, война закончена. Больше не будет скандалов из-за денег. Не будет вечного напряжения. Сережа будет доволен. У них начнется та самая, «нормальная» жизнь.
Она поднялась, подошла к окну. Сергей обнял ее сзади, прижал к себе.
– Вот и хорошо, – прошептал он ей в волосы. – Теперь мы наконец-то останемся одни. Будем жить для себя.
Алёна молча кивнула, глядя в темное окно, в котором смутно отражалось ее собственное лицо – лицо сдавшейся женщины, которая только что переступила через самое главное в своей жизни. Она обернулась и посмотрела в довольное лицо мужа. И вдруг с кристальной ясностью поняла, что он ее не любил никогда. Он любил идею семьи без проблем, любил контроль, любил себя в роли главы дома. А она… она просто устала бороться и предала свою дочь. Ради чего? Ради призрака спокойной жизни с человеком, для которого она и сама, в сущности, была чужой. Просто пока еще полезной.
Через две недели Катя уехала. Увезла чемодан и коробку с книгами. Прощание было быстрым и сухим. Она не плакала, не обнимала мать. Просто сказала «Пока» и села в такси, которое вызвал для нее отчим.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Та самая, которой так добивался Сергей. Он сразу же принялся планировать, как переоборудует освободившуюся комнату под кабинет.
Алёна ходила по опустевшей комнате дочери. На столе осталась забытая заколка. Она взяла ее в руки и наконец, пришло осознание. Оно нахлынуло такой чудовищной волной вины и отчаяния, что она рухнула на кровать и зарыдала. Рыдала так, как не рыдала никогда – беззвучно, содрогаясь всем телом, выворачивая душу наизнанку. Она потеряла дочь. Не физически – та была жива и здорова. Она потеряла ее доверие, ее любовь, свое право называться матерью. Она променяла своего ребенка на иллюзию покоя с мелким, жестоким человеком.
Из гостиной доносился довольный голос Сергея, разговаривавшего с кем-то по телефону: «Да, наконец-то выпроводил нахлебницу, теперь можно и о своей жизни подумать…».
Алёна сидела в пустой комнате, сжимая в ладони дешевую пластмассовую заколку.