Соне было двадцать восемь, и она чувствовала полноправной хозяйкой в своей квартире. Свежевыкрашенные стены, идеальный порядок на открытых полках, тишина, нарушаемая только мягким гулом холодильника. Она могла ходить босиком по чистому полу, оставить на столе чашку, зная, что найдет ее там же, и ни с кем не делить ванную комнату. Эта квартира, купленная в ипотеку, стоила ей нервов, бессонных ночей и гигантской переплаты банку, но сейчас она понимала: это была лучшая сделка в ее жизни. Цена за душевный покой.
А начиналось все мирно и очень обнадеживающе. После смерти деда восемь лет назад Соня, тогда еще студентка, переехала в его старую «двушку» в панельном доме. Мать, Ольга Петровна, наследница квартиры, предложила это сама: мол, живи, присматривай за имуществом, плати за коммуналку, а там видно будет. Выбора особого у Сони не было: в трешке с матерью и младшим братом Гришкой места для взрослеющей дочери уже не находилось. Да и дедова квартира была ей родной – все каникулы там проводила.
Первые годы были временем обустройства и тихого счастья. Она подрабатывала по вечерам и превращала квартиру в уютное гнездышко. За свой счет, копеечка к копеечке, она сделала ремонт: поменяла обои в зале на теплые песочные, выложила фартук на кухне модной плиткой «под кирпич», обновила сантехнику. Вторая комната, дедова спальня, стояла пока нетронутой – там был старый гарнитур, книги и чемоданы с семейным архивом. Соня туда заглядывала редко, поддерживая лишь минимальный порядок. Ольга Петровна была довольна: дочь квартиру содержит, долгов нет. Иногда наезжала «с проверкой», покритиковать новый комод или похвалить чистоту в холодильнике, и уезжала, удовлетворенная.
Все изменилось, когда Гришке стукнуло двадцать три, и в его жизни появилась Яна. Повстречавшись полгода, Гришка, сияя, объявил, что они женятся. Ольга Петровна, узнав о планах сына, сразу вынесла вердикт.
– Ко мне не суйтесь, – сказала она твердо. – У меня трешка, но это моя территория. Я на старости лет не собираюсь подтирать за вами сопли и мыть ваши сковородки. Женитесь – живите отдельно. Можете к Соне пойти, у нее две комнаты.
Соня остолбенела. Она смотрела на мать, потом на брата, который уже жадно облизывался, представляя, видимо, как будет хозяйничать на ее территории.
– Мам, ты о чем? – выдавила она. – Я там живу одна. Это мой дом.
– Какой «твой дом»? – фыркнула Ольга Петровна. – Квартира моя, по документам. А Гриша мой сын, ему тоже надо где-то жить. Вам делить нечего: две комнаты, большая кухня. Будете как соседи. В чем проблема?
– Проблема в нем! – вспыхнула Соня. – Я знаю Гришу! Он свинья! Он в своей комнате носки под кроватью месяц хранит.
– Эй, не надо на наговаривать! – огрызнулся брат. – Я взрослый человек и Яна у меня чистюля.
– Ну вот и отлично, – заключила мать. – Яна будет убираться. Решайте сами, я не настаиваю. Но альтернатив у Гриши нет. Ипотеку ему не дадут, работы нормальной нет. Так что, Сонь, прояви понимание.
Сонино «понимание» длилось ровно год. И этот год превратился в кошмар, состоящий из мелких бытовых пыток.
Яна вошла в ее жизнь, как кошка – вроде мягко, неслышно, но сразу пометив все углы. Первый месяц она была идеальной: мыла посуду сразу, аккуратно складывала вещи в ванной, даже пыталась готовить на двоих. Соня, дурочка, вздохнула с облегчением: может, и правда все обойдется? Но как только штамп в паспорте был поставлен, все резко поменялось.
Бардак начался с малого. Грязная кружка, забытая на журнальном столике в зале, потом две. Потом к кружкам добавились тарелки с засохшими остатками еды, обертки от конфет, огрызки яблок.
– Ян, ну убери за собой, – робко начинала Соня.
– А что такого? – удивленно поднимала брови Яна. – Я вечером уберу, не придирайся.
Но убирала Соня. Потом пошла война за ванную. После Яны там было, как после урагана: мокрое полотенце на полу, лужи воды, разводы на зеркале, волосы в раковине и на стенках душевой кабины. Дорогой Сонин шампунь и бальзам за месяц таяли на глазах.
– Ты что, мои средства используешь? – не выдержала как-то Соня.
– Ой, извини, перепутала, – без тени смущения отвечала Яна. – У нас с Гришей все дешевое, а твое так вкусно пахнет. Не жмотничай.
Кульминацией стала кухня. Светлые, выбранные с такой любовью обои вокруг обеденного стола покрылись загадочными желтыми и красными брызгами. Плита после готовки Яны выглядела как поле боя после артобстрела. Грязная посуда громоздилась в раковине днями, издавая неприятный запах. Однажды Соня нашла в раковине замоченную на ночь фасоль. Через три дня фасоль забродила. Соне пришлось выкидывать все это вон, отскребая слизь со стенок раковины. Яна лишь посмеялась:
– Ой, забыла! Бывает. Ты же все равно убираешь, так что спасибо.
Соня пыталась достучаться до брата. Тот в ответ лишь хмурился и занимал оборонительную позицию.
– Отстань от нее. Она устает. Не нравится – сама убери, у тебя руки не отвалятся. Ты всегда была чистюлей-занудой. Теперь не одна живешь, привыкай.
Она жаловалась матери. Та отмахивалась, как от назойливой мухи.
– Ой, Сонь, не драматизируй. Яна молодая, неопытная. Научится. Ты тоже не идеальна. Терпи. Они же не чужие люди. В коммуналках люди живут, и то ничего.
– Они не живут, они гадят! – кричала Соня в трубку. – Приезжай, посмотри!
– Не приеду. Не хочу ссориться с невесткой. Они теперь семья, и имеют полное право жить, как хотят. А ты… ты слишком многого хочешь. Закрой свою комнату и сиди в ней.
Терпение лопнуло в один субботний вечер. Соня, вернувшись с работы, застала на своем диване, застеленном кремовым пледом, Яну в грязных домашних штанах. Та щелкала семечки и смотрела сериал. Шелуха аккуратным холмиком лежала на Сонином пледе.
– Яна! Ты что делаешь?! – Сонин голос сорвался на визг.
– Ой, расслабься. Мебель общая, плед постирается. Ты что, никогда не расслабляешься?
– Встань немедленно, и убери эту гадость.
Из своей комнаты, услышав крик, вышел Гриша.
– Опять ты драматизируешь? – бухнул он. – Чего пристала к Яне?
– Она на моем диване грызет семечки! На моем пледе! Это мое личное пространство!
– Какое личное? – Яна медленно поднялась, роняя на пол шелуху. – Здесь все общее. Мой муж имеет полное право жить здесь, значит и я. А если тебе не нравится, что я живу, как хочу, – глаза ее сузились, – можешь либо убирать, либо не смотреть. Не нравится – проваливай. Ты тут одна, как королева жила, теперь мы поживем.
Соня смотрела на них: на брата, который с тупой усмешкой наблюдал за сценой, и на его наглую жену. Она еле сдерживалась, чтобы не закатить истерику. Ушла на кухню, от греха подальше.
А потом взяла ноутбук и начала изучать сайты с новостройками.
Через три недели она подписала договор ипотеки. Еще через месяц, получив ключи от пока что голой бетонной коробки, начала переезд. Собирала вещи под торжествующим взглядом Яны. Гришка в день ее отъезда бухтел:
– Ну и катись. Ты что думала, мать тебе навсегда эту квартиру отдала?
Ольга Петровна, узнав, только плечами пожала.
– Сама виновата, что не смогла ужиться. Характер у тебе не сахар. Жила бы и жила. Кто тебя выгонял?
Соне хотелось кричать, что выгнали не словами, а неуважением, тихим захватом ее пространства. Но она промолчала. Просто уехала, оставив ключи на видном месте в опустевшей, загаженной комнате.
Она сама делала ремонт, вкладывая в каждую деталь душу. Работала на двух работах, чтобы гасить ипотеку, но ложилась спать с чувством глубокого удовлетворения.
Звонки от матери стали поступать месяца через три.
– Сонь, ты не представляешь, что там творится! – голос Ольги Петровны был полон искреннего ужаса. – Я заехала, проверить… Боже, там жить нельзя! Вонь страшная! Мусор у двери стоит, соседи жалуются! Из «управляшки» звонили, у них долг за два месяца! Как они умудрились? Ты же всегда платила вовремя!
– Мам, я там не живу, – спокойно отвечала Соня. – Это теперь проблемы Гриши и Яны. И твои, как хозяйки квартиры.
– Да как они могут так жить?! Это же свинство!
– Удивительно, – сухо сказала Соня и положила трубку.
Последний разговор с матерью расставил все по местам. Ольга Петровна выглядела озабоченной.
– Знаешь, я думала продать ту квартиру, – сказала она, избегая взгляда дочери. – Думала деньги разделить. Но… Тебе-то уже не надо, у тебя своя есть, хоть и ипотечная. Тяжело, наверное.
– Тяжело, но справляюсь.
– А у Яны, кажется, ребеночек будет, – продолжила мать, крутя ложечку в чашке с чаем. – Им сейчас не до накоплений. И потом, ты там почти десять лет одна жила, пользовалась, а они… они только начали. Несправедливо как-то делить поровну. Может, оставить им? Пусть живут, растят ребенка. Ты же самостоятельная, у тебя все получится.
Соня смотрела на мать, на ее бегающие глаза. Она прекрасно все поняла. Не было никакого «может». Решение уже созрело, обросло «справедливыми» аргументами. Старшая, сильная, самостоятельная дочь должна уступить младшему, беспомощному сыну и его стервозной жене. Потому что у нее «все получится», а им «надо помогать». Десять лет ее жизни, ее денег, вложенных в чужую квартиру, ее нервов – все это в счет не шло. Она была временным смотрителем и плательщиком комуслуг, пока наследник не подрастет.
– Да, мама, – тихо сказала Соня. – Конечно, оставляй им. Мне ничего не надо.
В ее голосе не было ни обиды, ни горечи
– Ну вот и умница, – Ольга Петровна потянулась через стол, чтобы потрепать дочь по руке, но Соня незаметно отодвинулась. – Я знала, что ты поймешь. Ты у меня разумная.
Соня поняла. Она поняла, что ее мать – не глупая женщина, попавшая под влияние невестки, а расчетливая манипуляторша, всегда ставившая сына выше дочери.
Через полгода Яна родила девочку. Ольга Петровна была на седьмом небе, полностью переключившись на внучку. Квартиру, естественно, не продали. Оформили дарственную на Гришу. Соне прислали фото: счастливые родители в обнимку с ребенком на фоне уже обшарпанных, знакомых ей до боли стен. Она посмотрела на фото секунду, потом удалила его и заблокировала номер матери. Не со зла.