Шесть суббот подряд — одно и то же.
Виктор заметил это случайно. Проверял камеры, скользнул взглядом по восьмому этажу. Окно квартиры сорок семь. Силуэт в горчичной кофте. Неподвижный.
Он тогда не придал значения. Мало ли, человек смотрит во двор. Люди в этом доме вообще странные. Кто-то выгуливает собаку в три ночи, кто-то заказывает пиццу каждый день, кто-то орёт на детей так, что слышно в подъезде.
Пять лет в этом доме — насмотрелся.
***
На вторую субботу он снова увидел её. Тот же силуэт, то же окно. Около полудня. Потом в три часа. Потом в шесть.
Виктор потёр костяшки большим пальцем.
Квартира сорок семь. Он полистал свою тетрадь. Потрёпанные страницы, записи карандашом. Зинаида Павловна Крылова, семьдесят девять лет. Одинокая. Пенсионерка.
Графа «примечания» пустовала.
На третью субботу он вышел во двор — покурить, сказал себе. Хотя бросил два года назад.
Она стояла у окна. Чашка в руках — синяя, с золотой каймой. Виктор разглядел даже отсюда.
И выражение лица. Не тоскливое. Ожидающее.
Она кого-то ждала.
***
— Доброе утро, Зинаида Павловна.
Она вздрогнула у почтовых ящиков. Обернулась. Маленькая, сухонькая. Пальцы с узелками артрита прижали конверт к груди.
— Ой. Виктор... Николаевич?
— Просто Виктор.
Она кивнула. Глаза выцветшие, но живые. Внимательные.
— Счёт за электричество, — она показала конверт. Зачем-то объяснила.
Виктор не спрашивал.
— Если нужна помощь какая — вы говорите. Лампочку поменять, кран. Мало ли.
Она заморгала часто-часто.
— Спасибо. Спасибо, я... справляюсь. Пока справляюсь.
«Пока» застряло в воздухе. Повисло между ними.
Виктор кивнул. Придержал дверь лифта, пока она заходила. Нажал «восемь».
Пальцы Зинаиды Павловны мяли край конверта.
***
Четвёртая суббота. Пятая.
Виктор ловил себя на том, что поглядывает на монитор чаще обычного. Восьмой этаж. Окно. Силуэт.
Кого она ждёт?
Он не спрашивал. Не его дело. Пятьдесят восемь лет прожил — усвоил, что в чужую жизнь лучше не лезть. Люди не любят. Люди огрызаются. Люди потом жалуются управляющей компании, что консьерж задаёт неудобные вопросы.
Но она ждала. Каждую субботу.
И никто не приходил.
***
На шестую субботу Виктор поднялся сам.
Долго стоял у двери. Нелепо. Взрослый мужик топчется в подъезде, как школьник перед кабинетом директора.
Позвонил.
Шаги — мелкие, шаркающие. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.
— Виктор?
— Я... — он запнулся. — Проверяю. Обход. По квартирам.
Зинаида Павловна смотрела на него сквозь щель. Потом сняла цепочку.
— Заходите.
В квартире пахло валокордином и яблочным пирогом. Странное сочетание. Тиканье настенных часов заполняло тишину.
Сервант с хрусталём. Кружевные салфетки на каждой поверхности. Герань на подоконнике — та самая, у того самого окна.
И фотография на стене. Мужчина в костюме, молодой, с уверенной улыбкой.
— Муж, — сказала она, проследив взгляд. — Семь лет как ушёл.
— Соболезную.
— Да что уж теперь.
Она провела его на кухню. Маленькая, чистая. Клеёнка на столе, узор в цветочек. Поставила чайник.
Та самая чашка. Синяя, с золотой каймой. Виктор заметил скол на ручке.
— Присаживайтесь. Пирог будете? Сама пекла.
Виктор не любил сладкое. Кивнул.
***
Они сидели за столом. Пирог оказался вкусным. Яблоки кисловатые, тесто рассыпчатое.
Зинаида Павловна держала чашку обеими руками. Грела пальцы, хотя в квартире было тепло.
— Вы ведь не с обходом, — сказала она вдруг.
Виктор поперхнулся чаем.
— Извините. Я...
— Заметили, да? Что сижу у окна.
Он промолчал. Это было «да».
Она улыбнулась. Устало.
— Дочь у меня. Марина. Пятьдесят два года, представляете? Сама уже бабушка могла бы быть. Но не сложилось. Карьера, всё карьера.
Её пальцы нашли край кофты. Начали перебирать петли. Привычный жест.
— Три года не разговариваем.
Виктор ждал. Не торопил.
— Поссорились. Из-за глупости. Я сказала... неважно, что я сказала. Она сказала. Мы обе сказали много лишнего.
Часы тикали. Чайник на плите остывал.
— А по субботам... — Зинаида Павловна опустила глаза. — По субботам она раньше приезжала. Когда ещё... когда всё было хорошо. Каждую субботу, как штык.
Виктор понял.
Она ждала. Не просто так. Ждала, что дочь вспомнит. Приедет. Позвонит хотя бы.
Шесть суббот. Сколько до этого — не счесть.
— Глупо, да? — она подняла взгляд. — Старая дура сидит у окна.
— Нет.
Слово вырвалось само.
— Не глупо. Совсем не глупо.
***
Виктор вернулся в каморку.
Сел за стол. Уставился на мониторы, но не видел ничего.
Он думал о своём сыне. Дима. Тридцать один год. Живёт в Питере. Звонит на день рождения. Иногда — на Новый год.
Последний раз виделись... когда? Два года назад. Или три.
Виктор не помнил.
Он открыл тетрадь. Пролистал до страницы с квартирой сорок семь. Взял карандаш. Поставил звёздочку напротив слова «одинокая».
Потом долго смотрел на телефон.
Не позвонил. Не в этот раз.
***
Следующие дни тянулись как обычно. Пропуска, ключи, жалобы жильцов. Подростки из третьего подъезда снова курили на лестнице. Женщина из двенадцатой скандалила из-за посылки.
Виктор делал своё дело. Но мысли возвращались к восьмому этажу.
Он стал подниматься. Не каждый день — раз в два-три. Под предлогом проверки батарей. Или просто так.
Зинаида Павловна привыкла. Открывала дверь без цепочки. Ставила чайник. Резала пирог — она пекла часто, «всё равно кому-то надо».
Они разговаривали.
Вернее, она рассказывала. Про мужа — как познакомились в семьдесят втором, как он ухаживал, как венчались тайком от её матери-партийной. Про дочь — первые шаги, первое слово («папа», представляете, а не «мама»), первая двойка, первая любовь.
Виктор слушал.
Иногда кивал. Иногда говорил «угу». Большего не требовалось.
— Вы хороший слушатель, — сказала она однажды.
Виктор хмыкнул.
— Работа такая. Люди любят говорить. Особенно когда жалуются.
— А вы не любите?
— Что?
— Говорить. О себе.
Он помолчал. Потёр костяшки.
— Не о чем особо.
Зинаида Павловна посмотрела на него. Долго. Потом сказала:
— У вас тоже есть кто-то. Кого вы ждёте.
Это не было вопросом.
***
Виктор не ответил тогда. Сменил тему. Спросил про рецепт пирога, хотя не собирался печь.
Но вечером, в пустой квартире, он достал телефон. Открыл контакты. «Дима» — три буквы, фотография пятилетней давности.
Палец завис над кнопкой вызова.
Что он скажет? «Привет, сын, это отец, которому ты не нужен»?
Виктор убрал телефон.
Включил телевизор. Футбол. Какие-то команды, которых он не знал.
Экран светился до поздней ночи.
***
Октябрь перевалил за середину. Листья во дворе стали бурыми. Дворник сгребал их каждое утро, но к вечеру всё начиналось сначала.
Суббота.
Виктор глянул на монитор. Восьмой этаж. Окно.
Силуэт в горчичной кофте. Чашка в руках.
Он поднялся раньше обычного. Позвонил. Шаги.
— Виктор.
Она не улыбалась. Глаза красные.
— Что случилось?
— Ничего. Входите.
Он вошёл. На кухне — пирог. Нетронутый. Уже остыл.
— День рождения сегодня, — сказала Зинаида Павловна. Села на стул. — Мой. Семьдесят девять.
Виктор не знал. Чёрт.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Она смотрела в окно. Пальцы перебирали край кофты.
— Я ей написала. Неделю назад. Впервые за три года. Сообщение. Короткое. Просто... написала, что скучаю.
Пауза.
— Она прочитала. Две галочки. Синие.
И не ответила.
Виктор сел напротив. Не знал, что сказать. Слова казались бесполезными.
— Может, занята. Работа...
— Три года, Виктор. Три года она «занята».
Её голос не дрогнул. Это было хуже, чем слёзы.
— Я ведь понимаю. Сама виновата. Наговорила тогда... Сказала, что она бессердечная. Что карьера заменила ей семью. Что внуков я никогда не увижу — и хорошо, потому что какая из неё мать.
Она сглотнула.
— Ужасные слова. Непростительные.
Часы тикали. Громче, чем обычно.
— Но я же её мать. Я. Её. Мать.
Голос сломался на последнем слове.
Виктор протянул руку. Накрыл её пальцы. Сухие, холодные, с узелками на суставах.
— Я позвоню ей.
Зинаида Павловна подняла глаза.
— Что?
— Позвоню. Объясню. Что вы... что ей надо приехать.
— Виктор...
— У вас есть её номер?
Она смотрела на него. Долго. Потом кивнула.
***
Номер на мятой бумажке. Карандашом, цифры пляшут.
Виктор вернулся в каморку. Сел за стол. Выдохнул.
Набрал.
Гудки. Долгие.
— Алло?
Женский голос. Деловой, резкий.
— Здравствуйте. Это... — он запнулся. — Меня зовут Виктор. Я консьерж в доме, где живёт ваша мама.
Тишина.
— Что с ней?
— Жива-здорова. Но... сегодня у неё день рождения. И она одна.
Снова тишина.
— Послушайте, — голос стал жёстче. — Я не знаю, кто вы такой и какое вам дело до наших семейных...
— Она каждую субботу сидит у окна.
Марина замолчала.
— Каждую субботу. Часами. Ждёт вас. Шесть суббот я за ней наблюдаю. А до этого — не знаю, сколько. Может, все три года.
Он услышал, как она сглотнула.
— Она написала вам. Вы не ответили.
— Откуда вы...
— Она рассказала. Сегодня. Потому что я пришёл, а вы — нет.
Тишина в трубке стала другой. Тяжёлой.
— Я не... — голос Марины дрогнул. — Я не знала, что ответить. Она сказала тогда такие...
— Знаю. Она тоже знает. Жалеет. Каждый день жалеет.
Виктор потёр костяшки.
— Ей семьдесят девять. Я не знаю, сколько у вас ещё времени. Год. Десять. Один день. Не знаю. Но суббота — это сегодня. А вы — там.
Он замолчал. Сказал больше, чем за весь прошлый месяц.
Марина молчала. Долго.
Потом:
— Как... как она?
— Пирог испекла. Сидит одна. Ждёт.
Дыхание в трубке стало прерывистым.
— Я... мне нужно... — пауза. — Три часа на машине. Или... нет, пробки. Четыре.
— Она никуда не уйдёт.
— Я... — голос сорвался. — Скажите ей... скажите, что я еду.
Виктор выдохнул. Не заметил, что задерживал дыхание.
— Сам не скажу. Пусть будет сюрприз.
И повесил трубку.
***
Четыре часа — это много.
Виктор поднялся на восьмой. Позвонил. Зинаида Павловна открыла сразу — наверное, ждала у двери.
— Ну?
— Всё хорошо.
— Виктор...
— Правда. Всё хорошо.
Он не умел врать. Но и правду сказать не мог.
— Чаю?
Она кивнула. Прошла на кухню. Виктор — следом.
Они сидели молча. Пили чай. Пирог так и стоял нетронутый.
В какой-то момент Виктор посмотрел на фотографию мужа. Молодой, улыбается.
— Его звали Анатолий, — сказала Зинаида Павловна. — Толик.
— Красивый мужчина.
— Да. Все девчонки в общежитии по нему сохли. А он меня выбрал. Меня, представляете? Тощую, в очках, с вечной книжкой под мышкой.
Она улыбнулась. Впервые за день.
— Сказал: «Ты единственная, кто не строит мне глазки. Значит, тебя и буду добиваться».
Виктор хмыкнул.
— Умный был.
— Ещё какой.
Часы тикали. За окном темнело.
— У вас есть сын, — сказала она вдруг. — Вы говорили по телефону однажды. Я слышала, когда мимо проходила.
Виктор кивнул.
— Дима. В Питере живёт.
— Давно не виделись?
— Давно.
Она посмотрела на него. Тем же взглядом, что и тогда.
— Позвоните ему.
— Зинаида Павловна...
— Позвоните. Сегодня. Пока можете.
Виктор хотел возразить. Сказать, что это другое. Что сын сам не хочет общаться. Что там всё сложно.
Но посмотрел на неё — на сухонькую женщину в горчичной кофте, которая сидит одна в свой день рождения — и слова застряли в горле.
— Ладно.
Она улыбнулась. Тепло.
***
Звонок в дверь раздался в восемь вечера.
Зинаида Павловна вздрогнула. Уронила ложку.
— Кто?..
— Идите откройте.
Она посмотрела на Виктора. Он кивнул.
Медленно поднялась. Пошла к двери. Шаги — шаркающие, неуверенные.
Виктор остался на кухне. Слышал, как щёлкнул замок. Как открылась дверь.
И тишину.
Потом — всхлип. Один. Второй.
— Мама...
— Мариночка. Доченька.
Виктор тихо встал. Прошёл к выходу.
Они стояли в коридоре. Обнимались. Марина — высокая, в деловом пальто, с тёмными кругами под глазами — вжималась лицом в горчичную кофту. Зинаида Павловна гладила её по голове. Как маленькую.
— Прости меня, — шептала она. — Прости, доченька. Прости.
— Нет, мама. Ты прости. Ты.
Виктор отвернулся. Горло сжалось.
Он тихо открыл дверь. Вышел на лестничную площадку.
— Виктор!
Обернулся. Марина смотрела на него. Глаза мокрые.
— Спасибо.
Он кивнул.
— С днём рождения её поздравьте. И пирог съешьте. Вкусный.
Дверь закрылась мягко. Виктор постоял ещё минуту. Потом пошёл вниз.
***
В каморке было тихо.
Виктор сел за стол. Открыл тетрадь. Нашёл страницу с квартирой сорок семь.
Взял ручку. Зачеркнул слово «одинокая».
Рядом написал: «Дочь приезжает».
Потом долго смотрел на телефон.
Дима. Три буквы. Фотография пятилетней давности.
Он вспомнил голос Зинаиды Павловны: «Позвоните. Пока можете».
Палец лёг на кнопку вызова.
Гудки.
— Алло?
Голос сына — взрослый, чужой.
— Дим. Это папа.
Тишина.
— Пап? Что-то случилось?
— Нет. Просто... — Виктор сглотнул. — Давно не звонил. Хотел узнать, как ты.
Снова тишина. Другая. Удивлённая.
— Я... нормально. Работа, всё как обычно. А ты?
— Тоже нормально.
Пауза. Неловкая, длинная.
— Пап?
— Да?
— Ты точно в порядке?
Виктор усмехнулся.
— Да. Просто подумал... может, заедешь как-нибудь? На выходные. Посидим.
Тишина.
— Я... да. Да, конечно. На следующей неделе могу. В субботу.
Суббота.
— Буду ждать.
— Ладно. Пап?
— М?
— Я рад, что ты позвонил.
Горло сжалось сильнее.
— Я тоже.
***
Виктор положил трубку.
Сидел долго. Смотрел на мониторы. Восьмой этаж. Окно квартиры сорок семь.
Свет горел. Силуэтов было два.
Потом — три. Марина что-то показывала в телефоне. Зинаида Павловна смеялась.
Виктор встал. Подошёл к чайнику. Налил себе чаю в старую кружку — тоже с отколотым краем.
Суббота.
Впервые за долгое время — хороший день.
***
Прошла неделя.
Суббота выдалась солнечной. Редкость для октября.
Виктор с утра прибрался в квартире. Непривычное занятие — обычно его устраивал холостяцкий беспорядок. Но сегодня хотелось, чтобы всё было нормально.
Сын приедет к обеду. Два часа — и встретятся.
Он спустился на смену. Проверил камеры. Глянул на восьмой этаж.
Окно квартиры сорок семь. Свет горел. Занавеска отодвинута.
Виктор улыбнулся.
***
В полдень дверь подъезда открылась. Вошёл молодой мужчина — высокий, в куртке, с рюкзаком.
— Пап?
— Дима.
Они стояли друг напротив друга. Неловко. Как чужие.
Потом сын шагнул вперёд. Обнял.
Виктор замер на секунду. Потом — обнял в ответ.
— Пошли, — сказал он. — Чайник поставлю.
— У тебя есть что-нибудь к чаю?
Виктор хмыкнул.
— Соседка пирог передала. Яблочный. Говорит — вкусный.
Они пошли к лифту.
На восьмом этаже дверь квартиры сорок семь приоткрылась. Зинаида Павловна выглянула. Увидела их. Улыбнулась.
Виктор кивнул ей.
Она кивнула в ответ.
Дверь лифта закрылась.
***
На кухне Виктора стояли две чашки. Обе — с отколотыми краями.
Он налил чай. Нарезал пирог.
Сын смотрел на него из-за стола.
— Пап, а что за соседка?
— Из сорок седьмой. Зинаида Павловна.
— Давно знаешь?
— Недавно. Но... — Виктор помолчал. — Хороший человек. Научила кое-чему.
— Чему?
Виктор отпил чай. Посмотрел в окно. Солнце било в стекло. Комната казалась светлее, чем обычно.
— Что ждать — можно. Но иногда лучше позвонить первым.
Сын улыбнулся.
— Ну ты философ.
— Это не я. Это она.
Они сидели за столом. Пили чай. Ели пирог — яблоки кисловатые, тесто рассыпчатое.
За окном кто-то засмеялся. Дети на площадке.
Хороший день.
***
В понедельник Виктор снова поднялся на восьмой этаж.
Позвонил. Дверь открылась сразу.
— Виктор! Заходите-заходите.
На кухне — три чашки. Синие, с золотой каймой. Одна — та самая, со сколом.
— Марина в выходные приедет, — сказала Зинаида Павловна. — Уже договорились. Будем пельмени лепить. Хотите присоединиться?
Виктор покачал головой.
— В эту субботу сын приедет. Обещал познакомить с девушкой.
— Девушка? — глаза старушки загорелись. — Серьёзно?
— Говорит, что да.
— Ох, Виктор. Как же я рада за вас.
Она налила чай. Подвинула пирог. Сегодня — с вишней.
Они сидели у окна. Болтали о пустяках. О погоде. О соседях. О ценах в магазине.
Виктор смотрел на неё — маленькую, сухонькую, в вечной горчичной кофте — и думал, что шесть суббот назад просто проверял камеры.
А теперь — вот.
Пальцы Зинаиды Павловны больше не перебирали край кофты. Лежали на столе. Спокойные.
На стене — фотография мужа. Молодой, улыбается.
Рядом — новая рамка. Зинаида с Мариной. Недавняя, видно по качеству.
Две женщины. Смеются.
***
Виктор вернулся в каморку.
Открыл тетрадь. Страница с квартирой сорок семь.
Запись: «Дочь приезжает».
Он взял ручку. Добавил: «Каждую субботу».
Потом перелистнул. Нашёл чистую страницу.
Написал: «Позвонить Диме — четверг».
И поставил точку.
На мониторе — восьмой этаж. Окно квартиры сорок семь. Занавеска задёрнута.
Никто не стоял и не ждал.
Впервые за долгое время — не нужно было ждать.