Глава 1. Ночной звонок
Седьмой сон был уже на подходе, когда телефон разорвался истерическим визгом. По омерзительной назойливости трезвона я понял: это Димыч. Только он умеет сообщать оттенки своей бестолковой сущности всему, к чему имеет хотя бы отдалённое отношение.
Моя мама обычно называет его «селедочий хвост» — видимо, за скользкость характера. Хотя вполне может быть, что и за специфический запах, витающий вокруг Димыча незримой, но очень сильной аурой. Сам Димыч втайне гордится этим запахом и говорит: «Это гормоны. Я же самец, в конце‑то концов…»
Мама у меня — мировая тётка. У неё татуировка на лопатке и привычка дымить в постели. Она неплохо (как сама говорит) знает китайский язык и периодически подрабатывает переводчицей, когда в нашем убогом городишке возникает нужда в этом не слишком распространённом знании.
Мечта выдать её замуж занимает мой мозг с десятилетнего возраста. Знакомых мужиков у мамы много, но тапка огромного размера не было в нашем доме лет семь — с тех пор, как папа… Она говорит, что мужикам не нравится, когда женщина курит в постели. А по мне так это даже хорошо. Так она, к примеру, не унюхает, что ты сам сегодня тайком дымил, и из чувства такта или скрытой вины не станет ругать, если заметит, что ты снова лопаешь чипсы на сон грядущий.
В общем, я не отчаиваюсь устроить мамину судьбу, надеясь в нужный момент выскочить, как чёртик из табакерки, и особенно презентабельному претенденту на мамину руку разъяснить, что к чему. После их свадьбы можно будет, наконец, подумать и о моём отъезде в джунгли…
— Слышь, ты чего трубу не берёшь? — орал телефон димычевым голосом. — Спишь что ли?.. Что, полтретьего ночи?.. Охренел, что ли?! Для друзей нет неудобного времени суток! И вообще, я тут попал… У тебя бабки есть?.. Нет?.. Ну ты урод… В любом случае, приезжай. Я на «жабьем взморье». Всё, жду…
Пи‑пи‑пи…
«Пива Димыч, что ли, несвежего хлебнул, что его распирает… Неймётся, убогому… Нет, чтобы выспаться. Завтра же опять первую пару „профачим“. Димычу хорошо — у него отец с деканом бухает, а мне опять доказывай, что я не верблюд…» — так думал я, пытаясь одеться как можно скорее и тише.
Ночные объяснения с мамой не входили в мои планы, тем более что из димычева сумбура я и сам ни черта не понял. С кроссовками в руках мышью выполз на лестничную площадку, аккуратно захлопнул дверь. Вроде благополучно. Прислушался. Тихо. Судя по всему, мама видела свои китайские сны и не думала просыпаться.
Балансируя и изо всех сил пытаясь не завалиться на грязный пол подъезда, обулся и рванул вниз — на помощь недотепистому Димычу.
«Жабьим взморьем» мы между собой называем часть городского парка, прилегающую к берегу грязной речушки с комически не идущим ей названием Кристальная. Это «побережье» считается одним из самых романтичных мест в нашем городке. Чуть потеплеет — сюда устремляются новоиспечённые парочки с бутылками пива или чего покрепче, с целью познать любовь и целомудрие (или наоборот) друг друга.
А вокруг парочек, как бы случайно попав в эту часть парка, немым укором прогуливаются яркие девицы, мужского внимания которым сегодня не досталось.
«Жабы, жабы наползли», — злобствовал Димыч, когда эти самые «лягушки» вспугнули его третью и самую страстную любовь. Та при виде этих проституточьих оскалов жутко смутилась и тут же ретировалась, чтобы не видеться с Димычем больше никогда.
То, что сегодняшняя ночная встреча была назначена именно на «жабьем взморье», категорически указывало: в деле замешана как минимум одна женская особь.
Так и есть. Среди плотного июльского мрака, насыщенного алкоголем и дымом дешёвых сигарет, в районе полуразваленной скамейки отчётливо проступали очертания Димыча. Рядом обиженно белела забытая гитара. Внимание Димыча пьяно рассеивалось между парой хихикающих девах. Моё появление было встречено судорожным иканием одной из них.
— Наконец‑то, — Димыч стряхнул с себя пепел и достаточно прытко подскочил ко мне. — Сейчас она блевать будет…
Видимо, это была команда к действию. Девица тут же согнулась пополам, и её вывернуло наизнанку. Вторая, всё так же глупо хихикая, отвернулась в сторону.
— Во дура‑то. Говорил же: давай орехов куплю, а она, мол, на фиг орехи, лучше ещё пива… Что теперь с ней делать?
— Слышь, Димыч… Какого хрена тебе от меня надо было? Что, я блюющей бабы не видел? Или тебе общения захотелось?
— Да ты не трынди. Я тут уже офигел с ними. Они, оказывается, студентки медицинского, опоздали — общага на ночь закрылась. Теперь два варианта. Либо напоить их окончательно и торчать здесь до утра, либо… Слушай, а пошли к тебе! Как никак уют, кровати… Глядишь, и выйдет что толкового…
— Идиот!.. У меня же мама дома. И не поведу я домой кого ни попадя… Вдруг они болеют чем‑нибудь. Если хочешь, веди к себе домой. Сам их снял, сам теперь и думай, что с ними делать. А я спать…
— Стой. Я домой не могу. У меня с сеструхой договор: сегодня ночью хата её, завтра моя… — Димычева сестра работала официанткой в местном кабаке и уже три месяца встречалась с перспективным «азером», всячески его ублажая и надеясь на скорое предложение руки и сердца. — Давай так. Потусуй пока тут с этой, сивой. Там ещё по бутылке пивчалова вам найдётся за лавкой. Я пока прогуляюсь со второй дюймовочкой… попою ей про любовь‑морковь… Интим ночного парка, секс на холодной траве… Кхы. А потом мы вернёмся, отвалишь домой, дрыхнуть. Если, конечно, не захочешь последовать моему примеру, — Димыч хитро осклабился, схватил гитару в одну лапу, второй выдернул из сидячей полудрёмы более трезвую «дюймовочку».
Я и глазом не успел моргнуть, как остался в одиночестве — не считая медленно приходящей в себя девицы на скамейке и двух бутылок блевотного «Клинского».
Когда у меня будет много денег, куплю себе микроавтобус и комнату в женском общежитии. Насчет второго пока не очень представляю, насколько возможно это оформить юридически, но такие мелочи меня не слишком заботят. Тем более что мечта эта вполне конкретна и прорисована в моём сознании до мельчайших деталей.
Сделаю капремонт и обставлю берлогу в восточном стиле. Я видел по телеку, как это должно выглядеть: светлые обои, низкая мебель, широкая кровать со множеством мелких подушечек (девушкам обычно нравятся такие штуки), зеркальный потолок… Потолок в зеркалах, кажется, это что‑то бордельное, но он отчего‑то основательно засел в комнате моих грёз.
Просторная душевая кабинка с тысячами ароматных баночек, огромный холодильник со стеклянной дверцей, всегда забитый соком, пивом и прочими вкусностями… В общем, как вы поняли, это должен быть некий «оазис отдохновения» в безумной суете девчоночьего царства. Интересно, получится ли в общаге хрущёвской эпохи установить звукоизоляцию? Конфиденциальность в сердечных делах — это, как вы понимаете, прежде всего.
Свой старенький компьютер оставлю матери (для игры в «солитера» он ещё вполне сгодится), а себе, понятное дело, приобрету самый навороченный ноутбук. Может, даже обзаведусь слугой‑японцем, как Фандорин…
— Ы‑а‑а‑а‑о‑у‑э, — судорожно зевала, разинув пасть, брошенная на моё попечение бабца. Её уже колотил конкретный отходняк, она дрожала и пыталась согреться, обхватив себя руками. — А где Д‑дима?
— Б‑бросил тебя твой Д‑дима, — самым свинским образом передразнил я её. — И мне велел за тобой присматривать… Чего это тебя так развезло? Вроде вы пиво пили…
Я выудил из‑за скамейки две бутылки «Клинского». «Клинское» мне не нравилось совершенно. Ещё меньше мне нравилась эта девица — дрожащая, с размазанной под глазами тушью и порванными колготками.
Я так понимаю: или ты идёшь «сниматься» нарядная, на каблуках и при макияже — тогда изволь пить совсем чуть‑чуть, для храбрости или для куража (или зачем там они обычно пьют?), или ты идёшь целенаправленно бухать — тогда напяль старые джинсы, в которых не жаль при случае поваляться на земле, и какие‑нибудь комфортные кроссовки…
Глава 2. Утро недоброе
Я молча протянул руку к бутылке — нужно было хоть чем‑то занять пальцы, чтобы не выдать нарастающее раздражение. Катя (или как её там?) всё ещё мяла в руках свою дерматиновую сумочку, словно та могла дать ответ на все вопросы.
— На, глотни, а то тебя колбасит, — я галантно сунул ей в руки открытую бутылку. Она скривила морду, но бутылку взяла.
Чего, спрашивается, кривить морду, если ты час назад блевала тут, как ненормальная? Я сплюнул под ноги, краем глаза зацепившись за её левую туфлю, на которой засохли капельки чего‑то неприятного — судя по всему, содержимого её желудка. Стало противно и жалко.
Открыв вторую бутылку пива, я жадно глотнул мерзопакостную жидкость. Нет, пожалуй, пива в холодильнике моей мечты не будет. В потайном баре будет коньяк и дорогущая водка. Ну и, конечно же, мартини — как же соблазнять моих будущих любовниц без мартини?
— Как тебя зовут‑то? — спросил я, чтобы хоть что‑нибудь спросить.
— Катя, — она трясущимися руками достала из сумочки «LM». — У тебя есть зажигалка?
— Не курю, — буркнул я.
Катя. Всегда не мог выносить этого женского имени. Сидела бы ты, Катя, с твоей беспомощностью и полным отсутствием инициативы, дома. Не то чтобы мне чего‑то там «такого» хотелось — просто терпеть не могу, когда сидит вот так рядом, со следами блевотины на туфлях… Чуть живая, а манерно перекатывает сигарету туда‑сюда пальцами, ждёт огонька. Типа я должен подорваться, бегать по ночному парку, искать ей зажигалку. Дура.
Говорят, им в меде показывают лёгкие покойника, курившего при жизни. Вроде как от этого зрелища особенно впечатлительные бросают курить навсегда. Вот бы поглядеть. Спросить, что ли? Да ну её. Где же этот гадский Димыч? За это время можно было перепеть весь репертуар «Чижа».
Никогда не стал бы бабе петь песни. И не потому, что мои вокальные данные расстраивают даже тараканов на кухне. Просто это пошло и мерзко. А им, глупым, нравится… Хотя что с них взять — декоративный пол.
Катя, которой больше подошло бы зваться «марусей», дохлебала своё пиво и теперь от нечего делать колупала ногтем краску на скамейке. На ногте сиротливо облезал бардовый лак. Никогда не понимал, зачем красить когти, если они у тебя на следующий день начинают неряшливо облупливаться…
И вообще, что я здесь делаю? Димыч, небось, развлекается в своё удовольствие и думать про меня забыл. Вполне в его духе — выдернуть человека посреди ночи, кинуть его с неизвестной грымзой и свалить…
Я набрал его номер.
«Ваш Димыч урод и отвратительный мозготрах», — пропела на свой лад сетевое сообщение трубка.
Естественно, отключён. Как же, как же, у бедного Димыча пропадёт потенция, если его побеспокоить… Друг, называется.
— Ну ладно, ты это… Посиди тут. Димыч с твоей подругой сейчас явятся, — я встал с чётким намерением прекратить это бестолковейшее времяпрепровождение. Размахнулся, закинул пустую «клинскую» бутылку в реку. Скрылась в темноте, хлюпнула, булькнула…
Хотя нет, хлюпнула, похоже, не бутылка. Катя‑растеряха с облупленными ногтями сидела и пыталась, судя по всему, пустить слезу. Во дрянь‑то. Почему бабы считают, что стоит им заныть, как мужики тут же кинутся делать всё, чтобы исправить расстроившую их ситуацию?
— Чего ты ноешь?
— Я не ною… Она никакая мне не подруга… Я в первый раз её вижу. А Димыч не вернётся, я его знаю… Он теперь с этой сучкой останется…
— Где останется? Ночью, в парке, под кустом? — эта бабья дурь меня начала порядком злить. Сидели они, значит, пили вместе, а теперь — сучка. И вообще не подруга. Вот девки!.. Я, конечно, Димыча терпеть не могу и периодически готов его убить, но «гнать» на него, понятное дело, не стану.
— …Тут маньяки, наверное, ходят. Как мне тут одной? Я лучше с тобой пойду… Просто рядом буду идти, или чуть сзади.
— Делай, что хочешь, — безнадёжно махнул я рукой.
По своему скромному жизненному опыту я уже знал: с женщиной, а особенно с пьяной женщиной, спорить совершенно бессмысленно.
Может, ну её вообще, эту комнату в женском общежитии?..
Глава 3. Доброе утро, мама
— С добрым утром! — иногда случается так, что самые благожелательные слова не предвещают ничего хорошего.
Так в три часа ночи, встретив тебя пьяным в стельку у разбитой витрины, на деле не желает ни знакомиться с тобой, ни пить на брудершафт милиционер, привычно отдающий честь и называющий своё звание и фамилию…
Так и сейчас утреннее благословление собственной матери угрожающей воронкой торнадо пронеслось по сознанию, опустошённому бессонной ночью и алкогольными излишествами.
Открывая правый глаз (видимо, это такая защитная реакция организма — принимать поутру реальность частями, сначала одним глазом, потом другим), я вспомнил все детали этой бестолковой ночи:
· «кидалу» Димыча, затерявшегося в парковом мраке со своей «дюймовочкой»;
· вонючее «Клинское», пить которое не было ни желания, ни настроения;
· проблевавшуюся Катю с облупленными ногтями;
· долгое топанье в сторону дома — я впереди, она чуть сзади, всё время что‑то толдыча о том, как ей неудобно и как ей нравится Димыч, а я ей не нравлюсь, потому что я не джентльмен и едва не бросил её на произвол судьбы…
И как я сдерживал желание двинуть ей в челюсть, оправдывая себя тем, что женщины такими нудными и тупыми быть не должны, а значит, затрещина — не что иное, как воспитательный жест.
И как покупали в ларьке дополнительное пиво (покупал‑то я; эта дура с видом оскорблённой невинности пялилась в витрину, а когда я вполне дружелюбно спросил её: «Эй, у тебя три рубля есть?», скорчила такую рожу, как будто я лет семь как её муж и за эти годы ни разу не приносил ей зарплату)…
И как, подходя к самому дому, я вдруг заметил, что она уже буквально висит у меня на руке, по‑видимому, собираясь вот‑вот уснуть прямо на ходу. Судя по всему, это недоразумение в грязных туфлях было моим сегодняшним наказанием за излишнюю доверительность тому, кого я привык считать другом.
Помню, как без особой надежды ещё раз набрал номер Димыча:
«Ваш абонент перетрахал всех баб в городе и спит без задних ног…»
Выбора не было. Обреченно цыкнув на девицу, полез в карман за ключом…
— Общий подъём! — в маминой интонации, несмотря на пикантность ситуации, не было ни злости, ни раздражения — одна только предельная деловитость и собранность. За это я маму периодически побаиваюсь: лучше бы съездила по уху или наорала сразу, чем длительное презрительное отношение и ущемление сыновьих прав и привилегий потом.
Вот и теперь сказала, как отрезала:
— Через десять минут все на кухню.
Знаменитая лояльность мамы ко всяческим моим выходкам вызывала всеобщую зависть друзей‑знакомых. Поэтому даже сквозь полусонное оцепенение до меня дошло: из‑за девчонки в моей комнате такой бучи не поднялось бы. Тем более что я гостеприимно постелил Катерине на стульях, так что, сами понимаете, никаких крамольных мыслей в мамину голову закрасться не должно было…
Я повернул голову, ставшую неожиданно гипсовой и полой, в сторону гостевого лежбища. М‑да… Действительно, ничего крамольного. Не считая:
· лифчика, валяющегося под стульями;
· подтёков туши на наволочке;
· голой ноги, торчащей из‑под одеяла, в ужасе уползшего куда‑то вбок.
— Вставай, студентка, свадьбу проспишь… — неловко пошутил я, натягивая шорты и футболку. Половина восьмого. Если не слишком тормозить, ещё успею на первую пару. — Пошли, кофе пить будем.
Тело на стульях зашевелилось и уронило одеяло окончательно, хрипло проговорив:
— Что, Дима пришёл?
Вот так. Вопиющуя женская неблагодарность. Ты её, можно сказать, спас от растерзания злобными маньяками и группового изнасилования (что вряд ли: скорее всего, некоторым было бы полезно померзнуть ночку‑другую в парке, авось мозги пришли бы в норму)… Однако взывать к совести наполовину морально.
Глава 4. Разговор на кухне
Я толкнул дверь на кухню. Мама стояла у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику. На столе дымились гренки, пахло свежесваренным кофе — обычный утренний ритуал, который сегодня казался каким‑то зловеще‑торжественным.
— Привет, ма… — начал я, стараясь придать голосу максимум непринуждённости. — Ты не переживай, это Катя, из меда. Мы гуляли компанией, с Димычем, а потом её общага закрылась. Я же не мог человека кинуть на улице… Ничего такого не было…
Мама устало махнула рукой, перебивая:
— Да помолчи ты. Не десять лет, соображать уже должен. И отвечать за свои поступки… Но сейчас не до этого. Звонила сестра твоего Димыча, плакала в трубку и спрашивала, дома ли ты. Твой драгоценный Димыч не явился домой. Его мобильный не отвечает. В общем, звони ей, отдувайся за своего дружка. — Она кивнула на телефонную трубку, лежащую рядом с кофеваркой.
Я растерянно поглядел на трубку. В голове крутилось десяток мыслей одновременно, но ни одна не казалась достаточно убедительной.
— А чего я ей скажу‑то? — пробормотал я. — Я не знаю, где этот идиот… Мы гуляли всей толпой, потом они с подругой отошли «на минутку». Мы их ждали, ждали. Но они, видимо, увлеклись друг другом и забыли про нас…
— Ясно. Что за подруга? — мама потушила окурок, взгляд её стал пронзительным.
— В первый раз видел. Вроде тоже в меде учится, живёт в общаге с этой, — я кивнул в сторону двери, за которой всё ещё возилась Катя. — Так что к ней они пойти не могли, их не пустили бы. Да и народу там в комнате и без гостей, наверняка, куча…
Я судорожно соображал, куда мог деться Димыч — пьяный, с бабой и гитарой. Ничего похожего на правду в голову не приходило. Гулять‑то мы частенько гуляли, бывало, что и до ночи, всякое случалось, но одним из последних срабатывал рефлекс — в любом состоянии брести в сторону дома: в постель, в берлогу, в лёжку…
Тем временем дверь в коридоре скрипнула, и на пороге кухни возникла Катя. Лицо её, умытое и посвежевшее, всё ещё выглядело бледным, но уже не таким страшным, как ночью. В одной руке она тискала свою дерматиновую сумочку, в другой — скомканный платок.
— Доброе утро… — пролепетала она, глядя то на меня, то на маму.
Мама окинула её взглядом — не злым, но оценивающим, словно прикидывала, сколько стоит этот экземпляр в рублях и нервах.
— Кофе будешь? — спросила она наконец, без особой теплоты, но и без агрессии.
— Д‑да, спасибо… — Катя робко подошла к столу, села на самый край стула, будто боялась занять лишнее пространство.
Я молча налил себе кофе, стараясь не смотреть ни на одну, ни на другую. В воздухе висело нечто неуловимое — не скандал, не разбор полётов, а какое‑то молчаливое ожидание. Будто все мы знали, что дальше будет хуже, но пока держали паузу.
— Так что с Димычем? — мама вернулась к теме, не притрагиваясь к своей чашке. — Ты точно не знаешь, где он?
Я пожал плечами:
— Честно — нет. Может, у кого из общих знакомых заночевал? Но тогда бы он позвонил… Или сестра его знала бы.
— Его сестра в истерике. Говорит, если он не объявится до обеда, пойдёт в полицию. — Мама наконец села, провела рукой по волосам. — И знаешь, я её понимаю. Мало ли что.
В этот момент Катя вдруг всхлипнула. Тихо, почти неслышно, но мы оба повернулись к ней.
— Я… я думаю, он с той девушкой, — прошептала она, опустив глаза. — С Леной. Она из нашей группы. Она… она такая. Всегда лезет, куда не просят.
— И что, по‑твоему, они сейчас делают? — я не смог сдержать сарказма. — Пьют чай с баранками в её комнате, которую, как ты сама сказала, им не открыли?
Катя покраснела, но ответила твёрже, чем я ожидал:
— Может, в подъезде сидят. Или у кого‑то из её знакомых. Она… она умеет уговаривать.
Мама молча встала, подошла к окну, закурила новую сигарету.
— Ладно, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты звони сестре Димыча. Объясни, что знаешь. А ты, — она глянула на Катю, — если хочешь, оставайся пока здесь. В общагу сейчас идти бессмысленно, да и небезопасно, наверное. А потом решим, что дальше.
Катя кивнула, не поднимая глаз. Я потянулся к телефону.
Глава 5. Звонки и домыслы
Номер сестры Димыча я помнил наизусть — она пару раз звонила ему через меня, когда он забывал зарядить телефон. Набрал, слушая долгие гудки.
— Алё? — голос её был хриплым, будто она плакала всю ночь.
— Это я, — сказал я. — Про Димыча ничего не знаю, честно. Мы разошлись вчера около полуночи, он ушёл с какой‑то девушкой. Её зовут Лена, она из медицинского. Катя, которая с ним была, говорит, что Лена могла увести его куда‑то…
— Лена? — в голосе сестры прозвучало что‑то вроде узнавания, но не облегчения. — Эта, с крашеными волосами? Я её видела раз, она к нему клеилась на дне рождения.
— Ну, видимо, вчера получилось.
— Чёрт… — она замолчала на секунду. — Слушай, а Катя где? Она с тобой?
— Да, она здесь. У меня дома.
— Можешь её спросить, знает ли она, где Лена живёт? Или где её друзья?
Я глянул на Катю. Она сидела, сжавшись, но при упоминании её имени подняла голову.
— Сейчас, — сказал я и передал трубку ей.
Катя взяла её осторожно, будто та могла обжечь.
— Алё… Да, это я. Нет, я не знаю, где она живёт. Мы не дружим. Но… но я могу позвонить её соседке по комнате. Она должна знать.
Она набрала какой‑то номер, заговорила тихо, почти шёпотом. Через пару минут положила трубку.
— Её соседка говорит, что Лена вчера не возвращалась. Но у неё есть парень, он учится в политехе. Может, она там?
— Адрес знаешь? — спросила сестра Димыча в трубку.
— Нет, но могу узнать.
— Давай, узнавай. И перезвони мне. Я пока попробую обзвонить его друзей.
Катя кивнула, глядя на меня. Я пожал плечами:
— Бери телефон, звони.
Она набрала ещё один номер, снова заговорила. На этот раз разговор длился дольше. Когда она закончила, лицо её было бледным.
— Она дала адрес. Улица Заводская, дом 17, квартира 42. Это где‑то в промзоне, кажется…
Я записал адрес, передал его сестре Димыча. Она поблагодарила, сказала, что поедет туда сама.
— Что теперь? — спросил я у мамы, когда Катя положила трубку.
— Теперь ждём, — ответила она. — И надеемся, что всё обойдётся.
Но в её голосе не было уверенности.
Глава 6. Дорога на Заводскую
Через час мы с Катей уже садились в автобус до Заводской улицы. Мама настояла, чтобы я поехал — «вдруг понадобится мужская помощь». Катя сначала отказывалась, говорила, что сама справится, но после короткого спора сдалась.
Автобус трясло на разбитой дороге, за окном мелькали серые пятиэтажки и склады. Катя сидела рядом, молча глядя в окно. Время от времени она теребила край своей юбки, будто пыталась оторвать кусочек ткани.
— Ты как? — спросил я наконец.
— Нормально, — ответила она, не поворачиваясь. — Просто… просто стыдно.
— Стыдно? За что?
— За то, что напилась. За то, что ты меня тащил. За то, что из‑за меня теперь все переживают…
— Слушай, — я вздохнул. — Это не твоя вина. Димыч сам решил уйти. Ты тут ни при чём.
Она молчала.
На остановке «Заводская, 15» мы вышли. Дом 17 оказался угловым, с обшарпанным подъездом и ржавыми почтовыми ящиками. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком.
На четвёртом этаже, у квартиры 42, уже стояла сестра Димыча — Марина. Рядом с ней был парень в кожаной куртке — видимо, тот самый «парень Лены».
— Ну? — спросила Марина, увидев нас. — Вы уверены, что она тут?
— Соседка по общаге
Глава 6. Дорога на Заводскую
На четвёртом этаже, у квартиры 42, уже стояла сестра Димыча — Марина. Рядом с ней был парень в кожаной куртке — видимо, тот самый «парень Лены».
— Ну? — спросила Марина, увидев нас. — Вы уверены, что она тут?
— Соседка по общаге сказала, что Лена иногда остаётся у него, — тихо ответила Катя. — Но точно не знаю…
Парень в куртке молча достал ключ, повертел его в пальцах, потом решительно шагнул к двери.
— Я сам открою. Она иногда оставляет мне запасной.
Он вставил ключ в замок. Дверь скрипнула и приоткрылась.
— Лена? — крикнул он, переступив порог. — Ты здесь?
Тишина.
Мы переглянулись. Марина схватила меня за рукав:
— Заходим. Все вместе.
Глава 7. В квартире
В прихожей пахло сигаретами и чем‑то сладковатым — то ли дешёвыми духами, то ли прокисшим компотом. На полу валялись кроссовки, пара пустых бутылок из‑под лимонада и скомканный пакет из супермаркета.
— Лена! — снова крикнул парень, на этот раз громче.
Из комнаты донёсся шорох, потом приглушённый стон.
Мы бросились туда.
На разобранном диване, под тонким одеялом, лежала Лена. Лицо её было бледным, глаза полузакрыты. Рядом на тумбочке — пустая бутылка водки и стакан с остатками мутной жидкости.
— Лена! — парень подскочил к ней, потрогал лоб. — Ты в порядке? Что случилось?
Она медленно повернула голову, сфокусировала взгляд на нас.
— А… это ты… — пробормотала она. — И эти… тоже…
— Где Димыч? — резко спросила Марина. — Он с тобой был?
Лена помолчала, потом кивнула:
— Был. Ушёл часа три назад. Сказал, что «надо разобраться».
— Куда ушёл?! — я шагнул ближе. — Ты хоть понимаешь, что его вся семья ищет?
— Понимаю… — она попыталась сесть, но тут же упала обратно. — Я не удерживала. Он сам…
— Что «сам»? — Марина сжала кулаки. — Что он тебе сказал?
— Сказал, что ему «всё надоело». Что «так жить нельзя». Что «пора заканчивать».
У меня внутри что‑то оборвалось.
— Он что, угрожал чем‑то? — спросил я, чувствуя, как холодеют ладони.
— Не знаю… — Лена закрыла глаза. — Я была пьяная. Он тоже. Мы… говорили. Потом он встал и ушёл. Я думала, он вернётся…
— Время? — перебил парень. — Когда он ушёл? Ты точно помнишь?
— Около четырёх утра. Я ещё смотрела на часы…
Марина достала телефон, набрала номер.
— Пап? Мы нашли Лену. Димыча у неё не было. Он ушёл около четырёх. Сказал что‑то про «заканчивать»… Да, я понимаю… Сейчас поедем в полицию.
Она отключилась, посмотрела на нас:
— Отец уже там. Говорит, надо писать заявление.
Глава 8. В отделении
Полицейский участок пах кофе, бумагой и старым линолеумом. За столом сидел лейтенант с усталыми глазами и записывал показания.
Сначала говорила Марина — чётко, по делу: когда пропал брат, с кем был, что известно. Потом — Катя, сбивчиво, с паузами, вспоминая детали той ночи. Потом — парень Лены, коротко и сухо.
Я стоял у окна, смотрел на серый двор и думал: где он может быть?
— Вы тоже были с ним? — спросил лейтенант, глядя на меня.
— Да. Но я ушёл раньше. Он остался с Леной.
— Мотивы? Причины? Может, у него были проблемы?
Я пожал плечами:
— Проблемы как у всех. Учёба, деньги, семья… Но чтобы вот так… Не знаю.
Лейтенант кивнул, продолжил писать.
Через полчаса мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось, но воздух оставался холодным. Марина вытерла глаза:
— Папа говорит, они начнут искать. Проведут опрос, посмотрят камеры, обзвонят друзей… Но пока — ничего.
— Надо самим искать, — сказал парень Лены. — Я знаю места, где он мог бы застрять. Поехали.
Глава 9. По следам
Мы разделились:
· Марина и Катя поехали обзванивать общих знакомых;
· парень Лены взял меня с собой — он знал пару подпольных баров, где Димыч иногда появлялся;
· я предложил проверить парк и набережную — вдруг он вернулся туда, где всё началось.
Я шёл по «жабьему взморью», всматриваясь в тени. Никого. Только мусор, пустые бутылки и следы ночного веселья.
Позвонил Марина:
— Никто его не видел. Но один парень сказал, что Димыч вчера говорил про «старый мост». Ты знаешь, о каком он?
— Знаю, — ответил я. — Это за заводом, у заброшенной ж/д ветки. Там никто почти не ходит.
— Едем туда. Я сейчас вызову отца.
Через сорок минут мы стояли у ржавых перил старого моста. Ветер гулял между балками, внизу текла мутная вода.
— Димыч! — крикнул я. — Ты здесь?!
Тишина.
Потом — шорох.
Мы обернулись.
Под мостом, в тени, сидел он.
Сгорбленный, с пустым взглядом, с зажатой в руке бутылкой.
— Вот ты где… — выдохнула Марина.
Он поднял глаза, узнал нас, но не улыбнулся.
— Уходите, — прошептал он. — Мне надо побыть одному.
— Нет, — я шагнул к нему. — Мы не уйдём.
Он посмотрел на меня, и в его глазах что‑то дрогнуло.
— Я думал… что всё бессмысленно. Что я никому не нужен. Что всё идёт не так…
— Дурак ты, — сказала Марина, подходя ближе. — Мы тебя ищем всю ночь. Мама не спит. Я чуть с ума не сошла…
Он опустил голову.
— Простите…
Глава 10. Возвращение
Домой мы ехали молча. Димыч сидел на заднем сиденье, закутавшись в куртку, и время от времени вздрагивал.
Марина держала его за руку.
Когда мы вошли в квартиру, мама стояла в прихожей. Лицо её было бледным, но глаза — сухими.
— Живой, — сказала она просто. — Больше так не делай.
Димыч кивнул, не поднимая взгляда.
— Прости…
Мама обняла его. Крепко, как в детстве.
Катя стояла в стороне, кусая губы.
— Ты тоже оставайся, — сказала мама, отстранившись от Димыча. — Отдохнёшь, потом решим, как быть.
Катя кивнула, не говоря ни слова.
Я сел на кухне, налил себе воды. Руки дрожали.
Всё закончилось.
Но я знал: это только начало.
Что‑то изменилось.
И теперь всё будет иначе.
Глава 11. После бури
Следующие несколько дней прошли в странном полусне. Всё вокруг будто замедлилось, приобрело непривычную чёткость — как если бы мир промыли под сильной струёй воды и оставили сушиться на ярком солнце.
Димыч почти не выходил из комнаты. Мама кормила его бульоном, заставляла пить витамины и время от времени заходила поговорить — тихо, без нравоучений. Я слышал их голоса сквозь стену:
— …не думай, что ты один такой. У всех бывает, — говорила мама.
— Но у меня как‑то особенно… — отвечал Димыч.
— Особенно — это когда ты один решаешь, что всё пропало. А когда рядом люди, которые ждут, — это уже не «особенно». Это просто жизнь.
Я не лез. Не потому, что не хотел помочь, а потому, что знал: сейчас ему нужно не моё «всё будет хорошо», а тишина и ощущение, что его не бросили.
Катя оставалась у нас ещё два дня. Она почти не разговаривала, только тихо ходила по квартире, помогала маме с уборкой, варила чай. Однажды я застал её на кухне — она сидела у окна, смотрела на капли дождя, стекающие по стеклу, и молчала.
— Ты как? — спросил я, ставя чайник.
Она пожала плечами:
— Нормально. Просто… стыдно.
— За что?
— За то, что напилась. За то, что не поняла, что с ним что‑то не так. За то, что думала только о себе.
Я сел напротив.
— Слушай, ты не виновата. Никто из нас не виноват. Просто так вышло.
— Но ведь могло не выйти, — она подняла глаза. — Если бы я не увязла в своих обидах, если бы заметила, что он не просто пьяный, а… потерянный.
— Мы все не заметили. Я тоже.
Мы помолчали. Чайник засвистел, я налил воду в чашки.
— Знаешь, — сказал я, — я раньше думал, что взрослеть — это значит уметь пить, курить, ругаться матом и делать вид, что тебе всё по плечу. А теперь понимаю: взрослеть — это уметь сказать «мне плохо» и не бояться, что тебя сочтут слабым.
Катя улыбнулась — впервые за всё время.
— Ты мудрый.
— Не мудрый. Просто тоже учусь.
Глава 12. Разговоры
Через неделю Димыч вышел на улицу. Сначала — просто до магазина, потом — на прогулку. Однажды он позвонил мне:
— Выйди, поболтаем.
Я спустился. Он сидел на лавочке у подъезда, курил, но не жадно, как раньше, а медленно, будто пробуя дым на вкус.
— Ну, — сказал он, не глядя на меня. — Извини.
— За что?
— За всё. За ту ночь. За то, что втянул тебя. За то, что заставил маму переживать.
— Да ладно, — я махнул рукой. — Главное, что жив.
Он затянулся, выдохнул дым.
— Я думал, что всё бессмысленно. Что я ничего не стою. Что ни к чему не годен.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что это не так. Но… это понимание как будто не до конца. Оно есть, но где‑то на краю. А внутри всё равно пустовато.
— Это пройдёт. Надо время.
— Знаю. Но страшно, что опять накроет.
— Тогда звони. Хоть мне, хоть сестре, хоть маме. Не держи в себе.
Он кивнул.
— Понял.
Мы сидели молча, наблюдая, как дети гоняют мяч во дворе. Где‑то смеялись, лаяла собака, проезжал автобус. Обычная жизнь.
— Спасибо, — сказал Димыч наконец. — Что не бросил.
— Бросить — это легко. А вот остаться — сложнее.
Глава 13. Новые правила
Прошло два месяца.
Жизнь вошла в новое русло. Не то чтобы идеально гладкое, но уже не такое рваное, как раньше.
Димыч начал ходить к психологу — по настоянию мамы, но потом сам сказал, что «это не бред, а реально помогает». Он стал меньше пить, больше говорить, иногда даже шутил.
Катя перевелась в другую группу в меде. Мы с ней иногда встречались — просто пили кофе, разговаривали. Она бросила курить, записалась на курсы английского и стала волонтёрствовать в приюте для животных.
— Мне нужно было понять, что я могу быть полезной не только себе, — сказала она однажды. — Что есть вещи важнее моих обид и страхов.
Мама перестала курить в постели. «Не потому, что ты просил, — сказала она мне. — А потому, что поняла: если я хочу, чтобы вы росли нормальными, мне самой надо быть нормальной».
Я же… Я наконец оформил документы на комнату в женском общежитии. Не для «оазиса отдохновения», как мечтал когда‑то, а для того, чтобы сдавать её студенткам — тем, кому негде жить. Деньги шли на благотворительность.
Однажды Димыч пришёл ко мне и сказал:
— Я хочу помочь. С этой комнатой.
— Чем?
— Могу следить за порядком. Проверять, чтобы всё было чисто, чтобы никто не хулиганил. И если кто‑то из девушек в беде — помогать. Как ты тогда мне.
Я улыбнулся.
— Давай.
Глава 14. Финал
Год спустя мы сидели на «жабьем взморье» — уже не ночью, а днём, в тёплом сентябрьском свете.
Димыч, Катя, я и мама. Она принесла пирог, мы разложили плед, пили чай из термоса.
— Странно, — сказал Димыч, глядя на реку. — Это место теперь не кажется таким мрачным.
— Потому что мы здесь не одни, — ответила Катя.
Мама кивнула:
— Именно.
Мы молчали, слушая плеск воды и крики птиц. Где‑то вдалеке смеялись дети.
— Знаете, — сказал я. — Я раньше думал, что счастье — это когда всё идеально. Когда нет проблем, когда все улыбаются, когда ты всегда знаешь, что делать. А теперь понимаю: счастье — это когда рядом есть те, кто не отвернётся, даже если ты упал.
— И когда ты сам не отворачиваешься, — добавила Катя.
— И когда умеешь просить о помощи, — сказал Димыч.
— И когда помнишь, что ты не один, — закончила мама.
Мы улыбнулись друг другу.
И это было достаточно.
Постскриптум
Эта история не о том, как всё стало идеально. Она о том, как мы научились не прятаться за шутками, не делать вид, что всё хорошо, когда это не так, и не бояться говорить «мне нужна помощь».
Иногда спасение — это не героический поступок, а просто кто‑то рядом, кто не уходит.
Иногда исцеление — это не мгновенное чудо, а долгий путь, где каждый шаг имеет значение.
А иногда — всё начинается с того, что ты решаешь не бросать того, кто рядом. Даже если он сам готов себя бросить.
Краткий вывод
1. Одиночество убивает. Даже если кажется, что никто не понимает, всегда есть кто‑то, кто готов услышать.
2. Просить о помощи — не слабость. Это признак зрелости и силы.
3. Ответственность — это не бремя, а выбор. Мы не обязаны спасать всех, но можем не проходить мимо.
4. Исцеление требует времени. Нет мгновенных решений, но есть путь, который можно пройти шаг за шагом.
5. Любовь — это действие. Не слова, не обещания, а присутствие, поддержка, готовность остаться рядом.
Благодарю вас за подписку на мой канал и за проявленное внимание, выраженное в виде лайка. Это свидетельствует о вашем интересе к контенту, который я создаю.
Также вы можете ознакомиться с моими рассказами и повестями по предоставленной ссылке. Это позволит вам более глубоко погрузиться в тематику, исследуемую в моих работах.
Я с нетерпением жду ваших вопросов и комментариев, которые помогут мне улучшить качество контента и сделать его более релевантным для вас. Не пропустите выход новых историй, которые я планирую регулярно публиковать.