Продолжение классики
Творческое продолжение классического произведения
Прошёл год. Наш город, казалось, оправился от потрясений, как оправляется больной от горячки — внешне здоров, но внутри что-то надломлено навсегда. Губернатор фон Лембке так и не вернулся к исполнению обязанностей; его увезли в Петербург, где он, по слухам, тихо угасал в каком-то заведении для нервнобольных, изредка вспоминая о пожаре и бормоча что-то о социалистах.
Я, хроникёр этих событий, долго не решался взяться за перо снова. Но недавнее происшествие заставило меня вернуться к повествованию — слишком уж оно связано с прежними делами, слишком явственно доказывает, что бесы, изгнанные из одного места, непременно вселяются в другое.
Варвара Петровна Ставрогина умерла в феврале, тихо и как-то незаметно для города. Она последние месяцы почти не выходила из дому, приняв к себе Дарью Павловну, которая ухаживала за ней с тем молчаливым самоотвержением, которое было свойственно этой странной девушке. Говорят, Варвара Петровна в последние дни много говорила о сыне — не о том Николае Всеволодовиче, каким он стал, а о ребёнке, о мальчике, каким он был когда-то.
— Он был добрый мальчик, — повторяла она Даше, — вы не знали его тогда. Он жалел птиц, плакал над мёртвым котёнком. Когда же всё переменилось? Когда?
Даша молчала. Она-то знала — или думала, что знает, — но разве можно было сказать это умирающей матери?
На похоронах Варвары Петровны я встретил Шатова — нет, разумеется, не того Шатова, но его младшего брата, о существовании которого я прежде и не подозревал. Он приехал из Москвы, где, по его словам, занимался «делом». Каким делом — он не уточнял, но что-то в его глазах, в той лихорадочной убеждённости, с которой он говорил о «новой России» и «очищении», напомнило мне его брата в последние месяцы жизни.
— Вы знали Николая Всеволодовича? — спросил он меня после отпевания, когда мы стояли на церковном дворе.
— Знал, — ответил я осторожно.
— Каков он был?
Я задумался. Что можно сказать о Ставрогине? Что он был красив той красотой, которая пугает? Что он был умён умом, который разрушает? Что он искал Бога, но нашёл только пустоту?
— Он был несчастен, — сказал я наконец.
Молодой Шатов криво усмехнулся:
— Все они были несчастны — Ставрогин, мой брат, Кириллов. Несчастны и бессильны. Но мы — мы будем иными.
Он ушёл, не попрощавшись, и я долго смотрел ему вслед с тяжёлым чувством. История, подумал я, не учит ничему; она лишь повторяется, каждый раз в новом обличье, но с тою же сутью.
Вечером того же дня ко мне зашёл Липутин — да, тот самый Липутин, который каким-то чудом избежал ареста и суда. Он постарел неузнаваемо, ссутулился, и прежняя его ехидность сменилась какой-то тоскливой суетливостью.
— Вы слышали про Эркеля? — спросил он, едва переступив порог.
— Слышал, что его сослали.
— Умер. На этапе, от чахотки. Ему было двадцать два года.
Липутин сел, не спрашивая позволения, и уставился в одну точку.
— Я ведь его завербовал, — произнёс он тихо. — Я. Мальчишка верил каждому моему слову. А я... я сам не верил ни во что. Просто хотелось... хотелось быть частью чего-то. Хотелось значить что-то.
— Зачем вы мне это говорите?
Он поднял на меня глаза — мутные, воспалённые: Читать далее ->