Я промышленный водолаз. Работаю на ГЭС, чищу решетки, проверяю опоры. Работа тяжелая, грязная, в воде видимость полметра, на ощупь ползаешь в иле.
Но в тот раз заказ был частный. Местный олигарх, помешанный на истории, нанял меня обследовать дно старого Рыбинского водохранилища. В 40-е годы там затопили десятки деревень и старинный монастырь. Он хотел поднять колокол, если тот уцелел.
Мы вышли на катере на точку. Эхолот показал структуру на дне: стены, купол. Глубина — 25 метров. Вода холодная, ноябрьская, черная как смола.
Я надел сухой костюм, полнолицевую маску, проверил связь.
— Пошел, — сказал я в микрофон и шагнул за борт.
Свет фонаря пробивал муть метра на два. Вокруг плавал топляк — старые бревна, похожие на утопленников. Чем глубже я уходил, тем тише становилось. Давление сжимало костюм.
На дне показались руины. Кирпичная кладка, поросшая ракушечником и тиной. Вот и церковь. Колокольни не было (взорвали перед затоплением), но основной придел стоял. Двери не было.
Я вплыл внутрь.
Обычно в таких местах горы ила и мусора. Но здесь пол был чистым. Странно чистым. Ни слоя наносов. Плитка метлахская блестит в луче фонаря.
Я проплыл к алтарю. И тут меня дернуло.
В центре, где раньше был клирос, стоял длинный деревянный стол. Он не сгнил за 80 лет. Он не всплыл.
Я подплыл ближе и почувствовал, как сердце в груди делает кульбит.
На столе стояла посуда. Глиняные крынки, деревянные ложки.
А в центре лежал каравай хлеба.
Я посветил на него в упор.
Хлеб не размок. Он не превратился в кашу. Он выглядел так, будто его испекли час назад. Румяная корочка, трещинки. Рядом лежали зеленые перья лука. Свежие.
— База, — хрипло сказал я в рацию. — У меня тут... галлюцинации. Азотный наркоз, наверное. Вижу еду.
— Андрюха, не дури, — ответил напарник сверху. — Глубина детская, какой наркоз? Снимай колокол и всплывай.
Я протянул руку в перчатке, чтобы коснуться хлеба.
Мои пальцы прошли сквозь воду... и уперлись во что-то плотное.
Вокруг стола вода была другой. Густой. Вязкой, как прозрачное желе или гель. Именно этот «кокон» сохранял предметы.
Я отдернул руку.
И в этот момент боковым зрением я заметил движение в углу, у иконостаса.
Я резко развернул фонарь.
Там стояли люди.
Человек десять. Мужчины в косоворотках, женщины в платках.
Они не плавали. Они *стояли* на полу. Их одежды слегка колыхались, как водоросли.
Их лица были бледными, с синюшным отливом, глаза открыты.
Но они не были мертвы в привычном смысле. Утопленники раздуваются, их едят рыбы.
Эти были... **законсервированы**.
И все они смотрели на меня.
Один из мужиков, бородатый, с тяжелым крестом на шее, медленно поднял руку и поманил меня пальцем.
— **К столу...** — услышал я.
Не в наушнике. Голос прозвучал прямо внутри моей головы, четкий, без искажений водой. — **Садись, гость. Вода нынче сытная.**
Паника под водой — это верная смерть. Но когда «утопленник» сделал шаг в мою сторону, я забыл про инструкции. Я дернул аварийный клапан поддува и рванул вверх, к свету.
Я всплывал слишком быстро. Компьютер на руке истошно пищал: **«ASCENT RATE! DANGER!»** (Скорость всплытия! Опасно!). Я знал, что азот в моей крови сейчас вскипает пузырьками, что меня ждет кессонка, паралич или разрыв легких. Но оставаться там, с *ними*, было страшнее.
Я вылетел на поверхность пробкой. Напарник, Леха, затащил меня на катер.
— Ты чего творишь?! С ума сошел?!
Я сорвал маску, жадно хватая ртом воздух. Меня трясло.
— Там... там живые... они звали... — бормотал я.
Леха посмотрел на меня как на идиота, потом дал кислородную маску.
— В барокамеру, срочно. У тебя "кессонка", глюки пошли.
Меня привезли в стационар, сунули в декомпрессионную камеру. Врачи ждали симптомов: боли в суставах, сыпи, удушья.
Но мне было нормально. Ничего не болело.
Даже слишком нормально.
Через сутки меня выпустили. Врач смотрел на анализы с недоумением.
— Андрей Сергеевич, у вас кровь... странная. Гемоглобин зашкаливает. И электролиты... как будто вы морской воды напились. Но вы же в пресной ныряли?
Я вернулся домой. И вот тут начался настоящий ад.
Я захотел пить.
Я выпил стакан воды. Второй. Третий. Жажда не уходила. Глотка горела огнем, словно пересохла, хотя я вливал в себя литры.
Я пошел в ванную, включил душ и встал под струю. Стало легче.
Но когда я посмотрел на свои руки...
Кожа на пальцах не сморщилась от воды. Наоборот. Она разгладилась, стала плотной, блестящей, с перламутровым отливом.
Я кашлянул.
На ладони остался сгусток.
Это была не мокрота.
Это была **зеленая речная тина**. Пахнущая илом и тем самым "свежим" хлебом со дна.
Я подбежал к зеркалу. Открыл рот.
Мои зубы... они изменились. Они стали мельче и острее. А глубоко в глотке, там, где корень языка, что-то шевелилось.
Маленькие, розовые отростки. **Жабры**. Они формировались изнутри.
Я услышал тот же голос в голове:
— **Ты попробовал нашей воды. Ты вошел в наш дом без спроса. Ты вдохнул наш воздух. Теперь ты — часть паствы.**
Я попытался позвонить Лехе, но пальцы не слушались. Между ними начали нарастать тонкие, полупрозрачные перепонки.
Мне становится трудно дышать воздухом. Легкие горят. Мне нужно в воду.
Я набрал полную ванну. Холодной воды.
Лежу в ней. Так легче. Голоса в голове становятся тише, когда я погружаюсь с головой.
Они зовут меня обратно. В ту церковь. Говорят, что место за столом еще свободно.
Я знаю, что я не умру.
Я просто перестану быть человеком.
Я сейчас допишу этот пост, закрою ноутбук и пойду. До водохранилища тут недалеко.
Не ищите меня. И ради бога, не ныряйте в затопленные церкви. Там не Бог живет. Там живет Память Воды. А она никогда ничего не отпускает.