– Лен, ты только не ори, но я твои фиалки с подоконника убрала на балкон, они там весь свет загораживают, да и вообще — это пылесборники какие-то, а не цветы.
Я продолжала вешать ключи на крючок, но сделала это с такой силой, что металлическое кольцо жалобно звякнуло, ударившись о стену. В носу сразу зачесалось от резкого запаха чужих духов — тяжелых, сладких, напоминающих дешевые освежители воздуха «Клубничный рай». Маринкины духи. Моя золовка, Марина, приехала «на недельку, пока в квартире ремонт не закончат», всего три часа назад, а в прихожей уже стоял такой аромат, будто здесь открыли цех по производству кондитерской химии.
– На балкон? – я медленно повернулась к ней. – Марин, на улице октябрь. Ночью заморозки обещали. Эти фиалки мне мама на юбилей дарила, они сортовые.
– Ой, да ладно тебе, Ленок, – Маришка махнула рукой, сверкнув свежим маникюром цвета фуксии. – Не преувеличивай. Пара градусов их не убьет, зато посмотри, как в кухне просторно стало! Я там еще шкафчик перебрала, ну, тот, где у тебя гора каких-то коробочек со специями стояла. Половину выкинула, у них срок годности, наверное, еще при царе Горохе вышел.
Я зашла на кухню, стараясь дышать через раз. На столе вместо моей любимой льняной скатерти лежала какая-то аляпистая клеенка в гигантских подсолнухах. Телевизор орал на всю катушку — шло какое-то ток-шоу, где все друг на друга кричали. Запах вареной капусты смешивался с ароматом маринкиных духов, создавая по-настоящему убойный коктейль.
– Зачем ты постелила это? – я указала на клеенку, продолжая выкладывать из сумки продукты. Руки действовали механически, но хлеб я прижала к столу так сильно, что он жалобно хрустнул в упаковке.
– Так практичнее же! – Маринка уселась на мой стул, закинув ногу на ногу. – Твой лен пока постираешь, пока отгладишь... А тут тряпочкой махнул — и чисто. Слушай, Лена, у тебя в холодильнике вообще шаром покати. Я вот борщ сварила, Олег придет — порадуется. А то он мне жаловался по телефону, что ты его одними салатиками да грудками кормишь. Мужику мясо надо, понимаешь?
– Жаловался, значит? – я открыла дверцу шкафчика, где раньше стояли мои приправы. Пусто. Только одинокая пачка соли и банка соды. – Марин, там был шафран, который мне друзья из Эмиратов привезли. Там был сушеный базилик из моего сада. Ты всё это выкинула?
– Да ну, пыль какая-то в банках, – она даже не посмотрела на меня, увлеченно листая ленту в телефоне. – Я тебе нормальной приправы купила, «Универсальную», там и соль сразу, и глутамат, вкуснотища! И это, Лен... Я в спальне вашей покрывало сменила. То серое — оно же как в склепе. Я свое привезла, розовое, пушистое. Сразу уютнее стало, честно говорю.
Я почувствовала, как внутри начинает закипать что-то тяжелое и темное. Знаете, это такое состояние, когда ты еще держишься за остатки вежливости, но пальцы уже непроизвольно сжимаются в кулаки. Я молча достала из раковины кастрюлю, в которой Маринка варила свой борщ, и начала ее мыть. Вода шумела, заглушая вопли из телевизора, а я терла нержавейку губкой так яростно, будто пыталась стереть саму Маринку из своей жизни.
Олежка пришел через час. Веселый, запыхавшийся, с пакетом мандаринов.
– О, девчонки, привет! – он чмокнул меня в щеку, а потом радостно обнял сестру. – Марин, ну как устроилась? Не обижает тебя моя Леночка?
– Ой, Олежа, – Маришка тут же состроила плаксивую мину. – Твоя Лена какая-то не в духе. Я стараюсь, порядки навожу, борща наварила, а она ходит как туча. Слово доброго не сказала. Даже за фиалки наорала, представляешь? А я же как лучше хотела!
Олег посмотрел на меня с укором. Этот его взгляд я знала наизусть — «Ну Лен, она же гостья, ну потерпи, она же родная кровь».
– Ленок, ну правда, что ты начинаешь? – Сашка, наш сосед, как-то говорил, что у Олега слишком мягкий характер для жизни с такой «кремниевой леди», как я. Но сейчас этот мягкий характер начал меня раздражать до чесотки. – Марина у нас всего на недельку. Ну, переставила банки, делов-то. Зато посмотри, как дома оживленно стало!
– Оживленно? – я вытерла руки полотенцем и повернулась к мужу. – Олег, она выкинула мои специи, убрала фиалки на холод и постелила в кухне клеенку с подсолнухами. Она залезла в нашу спальню и сменила там белье. Тебе не кажется, что это немного... чересчур для «гостьи», которая здесь всего три часа?
– Слушай, Лен, – голос Олега стал сухим. – Не будь занудой. Марина — моя сестра. Она хочет помочь. Тебе вечно некогда, ты на своей работе до восьми вечера торчишь, дома только пыль вытираешь. А тут — домашний уют, понимаешь? Женская рука!
Я посмотрела на него как на умалишенного. Женская рука. То есть всё, что я делала последние пять лет — создавала интерьер, подбирала шторы, выращивала эти чертовы фиалки — это была не женская рука, а так, баловство?
– Короче, Лен, – встряла Маринка, – я тут подумала, нам надо шторы в гостиной сменить. Они слишком тяжелые. Я завтра пройдусь по магазинам, присмотрю что-нибудь легонькое, с рюшами. Олежа сказал, что он даст денег.
Я промолчала. Просто развернулась и ушла в спальню. На кровати действительно лежало это чудовище — розовое, синтетическое покрывало с длинным ворсом, который лип к одежде. От него разило тем же «Клубничным раем». Я стянула его с кровати, скомкала и бросила в угол. На его месте лежало мое нормальное серое покрывало — скомканное, засунутое под кровать как ненужный хлам.
В этот момент у Марины зазвонил телефон. Она оставила его на тумбочке в коридоре, а сама ушла в ванную. Экран светился, и я непроизвольно глянула на него, проходя мимо. Пришло сообщение в мессенджере от ее подруги, какой-то Светки.
«Ну что, прописалась уже у брательника? Как невестка, терпит?»
Ответ Марины, который высветился выше, заставил меня остановиться.
«Да куда она денется. Олежа на моей стороне. Я ей уже все полки перетряхнула, чтоб знала, кто в доме хозяйка. Квартира-то на брате записана, так что пусть помалкивает. Скоро вообще ее фиалки на помойку выкину, и ее следом, если будет вякать. А пока поживу тут пару месяцев, пока мой долги по ипотеке разгребает, а там посмотрим».
Внутри меня будто что-то щелкнуло. Знаете, такой холодный, отчетливый звук, когда предохранитель вылетает. Квартира записана на брате. Ну-ну. Олег действительно оформил документы на себя, когда мы съезжались, но платили-то мы вместе, а первоначальный взнос вообще был с моей проданной однушки.
Я вышла в коридор. Марина как раз выходила из ванной, обмотанная моим полотенцем. Моим любимым, белым, махровым, которое я берегла для особых случаев.
– Ой, Лен, а у тебя шампунь какой-то дешевый, волосы после него как солома. Я там твой кондиционер весь извела, извини, очень уж он приятно пахнет.
Я не ответила. Я просто прошла мимо нее в гостиную, где Олег мирно смотрел футбол, попивая пиво.
– Олег, – сказала я тихо. – У тебя есть десять минут, чтобы собрать вещи сестры.
Муж даже не повернул головы.
– Лен, не начинай опять. Мы же договорились. Она гостья.
– Девять минут, – я подошла к телевизору и просто выдернула вилку из розетки. Экран погас. В комнате стало оглушительно тихо.
– Ты что творишь? – Олег вскочил с дивана. – Ты с ума сошла?
– Нет, я как раз пришла в себя. Твоя сестра планирует жить здесь «пару месяцев» и уже обсуждает с подругами, как она меня отсюда выставит. И да, полотенце, которым она сейчас обтирается — мое. Кондиционер, который она вылила — мой. А квартира, Олежа, хоть и записана на тебя, куплена на мои деньги от продажи бабушкиного жилья. У тебя есть семь минут, или я вызываю полицию и оформляю незаконное нахождение посторонних лиц на моей территории.
– Лена, ты не посмеешь! – Марина выплыла в коридор, прижимая полотенце к груди. Лицо ее пошло красными пятнами. – Олежа, скажи ей! Это и твой дом тоже!
– Мой, – кивнул Олег, но в голосе его уже не было былой уверенности. – Лен, ну ты чего, ну Маринке просто некуда идти...
– Мне плевать, – я посмотрела на него в упор. – Либо ты сейчас выставляешь ее за дверь вместе с ее чемоданом, клеенкой и розовым недоразумением, либо завтра утром я подаю на развод и раздел имущества. И поверь мне, Игорек... ой, Олег, я найду способ доказать, откуда взялись деньги на эту квартиру. Пять минут.
Маринка начала визжать. Она кричала, что я змея, что я завидую ее красоте, что я разрушаю семью. Олег метался между нами, пытаясь всех успокоить, но я просто стояла и смотрела на часы.
– Время вышло.
Я подошла к шкафу в прихожей, вытащила огромный чемодан Марины, который она даже не успела разобрать до конца, и просто выкатила его на лестничную клетку. Следом полетели ее кроссовки, розовое покрывало и та самая клеенка с подсолнухами, которую я сорвала со стола одним движением.
– Вон, – я указала рукой на дверь.
– Ты... ты тварь! – Марина захлебывалась от ярости. – Олежа, ты это видишь? Она меня как собаку выкидывает!
– Иди, Марин, – Олег вдруг опустил плечи. – Иди. Она не шутит. Я ее знаю. Если она так решила, она полквартиры разнесет, но своего добьется.
Золовка, продолжая сыпать проклятиями, начала натягивать куртку прямо поверх халата. Она долго возилась с чемоданом, пытаясь запихнуть туда свое покрывало, которое никак не хотело влезать. Я стояла в дверях, скрестив руки на груди, и чувствовала странную пустоту. Никакой радости, никакого триумфа. Просто усталость.
Когда дверь за ней захлопнулась, Олег попытался подойти ко мне.
– Лен, ну зачем ты так? Можно же было по-человечески поговорить. Она же теперь по всем родственникам разнесет, какая ты мегера.
– Пусть разносит, – я прошла на кухню и начала собирать в мусорный пакет осколки банки со специями, которую Марина все-таки разбила, когда хозяйничала. – Мне все равно, что подумает твоя тетя из Житомира или троюродный брат из Твери. Это мой дом. Моя крепость. И здесь никто, слышишь, никто не будет менять порядки без моего согласия.
Олег долго сидел на кухне в темноте, а я ушла в спальню. Я вернула на место свое серое покрывало, тщательно его расправив. Открыла окно, чтобы выветрить этот удушливый запах клубники. Воздух был холодным, свежим, он пах близким снегом и свободой.
Завтра будет тяжелый день. Нужно будет как-то объясняться с мужем, решать, сможем ли мы жить дальше после этого концерта. Ипотека еще не выплачена до конца, и если мы разведемся, мне придется пахать на двух работах, чтобы сохранить эту квартиру. Это пугало, конечно. Я представляла себе эти бесконечные отчеты, серые будни, отсутствие отпуска на ближайшие пару лет.
Но знаете, когда я ложилась в кровать, я почувствовала такое облегчение, какого не было давно. Я больше не должна была терпеть чужую наглость под маской добродетели. Я не должна была улыбаться человеку, который в глаза называет мой дом «склепом» и выкидывает мои вещи.
Утром я первым делом пошла на балкон. Мои фиалки стояли там, поникшие от ночного холода. Я занесла их в тепло, бережно протерла листочки. Две из них, самые нежные, кажется, все-таки погибли. Жалко до слез. Но ничего, я выращу новые. Главное, что теперь им никто не загораживает свет.
Олег утром был тихим. Он сам сварил кофе, сам помыл за собой чашку. Мы не разговаривали, но это молчание уже не было враждебным. Скорее, это было молчание двух людей, которые заново осознают границы друг друга.
Я сидела у окна, смотрела на голые ветки деревьев и думала о том, что жизнь — странная штука. Иногда нужно выставить чемодан на лестницу, чтобы просто снова почувствовать себя хозяйкой собственной судьбы. И пусть весь мир считает меня мегерой. Зато в моем доме снова пахнет кофе и чистотой, а на столе лежит моя льняная скатерть, без всяких подсолнухов.
А как бы вы поступили с наглой родственницей в своем доме?