Глава 19: Деньги на счету
Оформление документов в банке в день одобрения прошло как в густом, звуконепроницаемом тумане. Зарема сидела в том же переговорном кабинете, но теперь он казался ей камерой, где ей вынесут приговор. Андрей, менеджер, сиял — для него это была крупная сделка, хорошие проценты, выполненный план. Он снова и снова пролистывал кипу бумаг, что-то объясняя, указывая на пункты договора.
«Вот здесь условия досрочного погашения, — говорил он, водя пальцем по мелкому шрифту. — Частичное или полное. Штрафов за полное досрочное погашение после шести месяцев пользования кредитом нет. А вот здесь — ваша ответственность в случае просрочки…»
Зарема кивала, но слова пролетали мимо ушей. Ее мозг фиксировал только ключевые цифры, вынесенные жирным шрифтом на первую страницу: Сумма кредита: 10 000 000 (Десять миллионов) рублей. Срок: 60 месяцев. Ежемесячный платеж: 256 427 рублей. Цифра ежемесячного платежа была еще более астрономической, чем та, что он называл ранее. Двести пятьдесят шесть тысяч. Каждый месяц. Пять лет. Это было немыслимо. Это было самоубийственно. Если бы это был настоящий кредит. Она лишь механически ставила подписи в указанных местах, ее рука выводила четкие, почти каллиграфические буквы — «Зарема Алиева». Каждая подпись была печатью на ее новом, страшном и могущественном, статусе.
«Поздравляю! — окончательно сияя, произнес Андрей, запечатывая один экземпляр договора в фирменную папку банка и протягивая его ей. — Деньги поступят на ваш счет, указанный в договоре, в течение двух часов. Рекомендую не держать такую сумму на текущем счету, сразу рассмотреть варианты вкладов или… но вы, наверное, уже все прекрасно распланировали!»
«Да… спасибо, — выдавила Зарема слабую улыбку, принимая папку, которая весила как гиря. — Спасибо вам большое.»
Она вышла из банка в тот же яркий, безразличный день. Папку прижала к груди, как щит. Внутри, среди прочих бумаг, лежала памятка с реквизитами ее нового счета. Десять миллионов рублей. Лежали на ее имени. Ощущение было абсолютно сюрреалистичным. Не было эйфории, не было радости. Была леденящая пустота где-то в районе солнечного сплетения и тихий, постоянный гул тревоги, как от высоковольтной линии. Эти деньги были не благословением, а огромной, тикающей миной, заложенной под фундамент ее жизни. И теперь она должна была обращаться с этой миной так, чтобы взрыв уничтожил клетку, а не ее саму.
Она не пошла домой. Она зашла в первое попавшееся тихое кафе, заказала чашку черного кофе и села за дальний столик, спина к стене. Достала телефон, открыла мобильное приложение банка. Ввела логин и пароль от нового счета. Баланс показывал ноль. Она отключила звук, поставила телефон на стол и просто смотрела на экран, изредка отпивая горький кофе. Два часа прошли мучительно медленно. Она наблюдала, как люди вокруг смеются, разговаривают, живут своей нормальной, невообразимой для нее жизнью. Потом, ровно через два часа и семнадцать минут, экран телефона обновился. Цифры изменились.
10 000 000.47
Сорок семь копеек. Наверное, какие-то технические начисления. Она уставилась на эту строку. Десять миллионов рублей и сорок семь копеек. Так много нулей. Они мерцали на экране, соблазнительные и смертельно опасные. Первый, самый страшный прыжок был сделан. Деньги были у нее. Теперь нужно было действовать с холодной, хирургической точностью и скоростью.
Она мысленно проговорила план, отточенный за бессонные ночи:
1. Немедленно обезвредить свою половину. Перевести 5 000 000 рублей на срочный, безотзывный вклад в ДРУГОМ банке. На свое имя. Это должно было быть безопасное хранилище, недоступное для мгновенного списания по решению первого банка или, не дай бог, по прихоти Ислама, если он каким-то чудом узнает.
2. Оставить «приманку». Оставшиеся 5 000 000 оставить на текущем счете в первом банке. Это и будет та самая «совместная сумма»,
3. Юридический старт. Как можно быстрее, желательно завтра же, подать иск о разводе с одновременными требованиями: о расторжении брака, о разделе общего имущества (в данном случае — долга), об определении места жительства детей с ней, о взыскании алиментов.
4. Финансовый маневр. Сразу после получения извещения о принятии иска к производству (или даже параллельно, посоветовавшись с адвокатом) погасить свою часть долга — те самые 5 000 000 — со вклада.
5. Оставить его один на один с долгом. В результате этих действий Ислам получал в «наследство» долг в 5 000 000 рублей с ежемесячным платежом около 200 тысяч. При его официальном доходе (а она знала, что большая часть его денег была «серая») это становилось катастрофой.
Но прежде всего — скрыть следы. Если Ислам каким-то невероятным образом узнает о наличии десяти миллионов на ее счету ДО подачи иска, он сможет заставить ее вернуть кредит, пригрозив ей и детям. Или, что еще хуже, просто забрать деньги, получив доступ к ее паспорту и карте. Нужно было, чтобы деньги «исчезли» с ее основного счета максимально быстро.
Она допила кофе, оставила на столе деньги и вышла. Направляясь в другой крупный банк, выбранный заранее по критериям надежности и отсутствия пересечений с первым, она чувствовала себя не воровкой, а агентом на секретном задании. В новом банке, сказав, что хочет открыть срочный вклад на большую сумму (полученную от продажи наследства, — тут же сочинила она), ее провели к персональному менеджеру. Процедура заняла около часа. Она открыла счет и тут же перевела на него со своего телефона ровно пять миллионов рублей. Оформление вклада на 181 день с возможностью пролонгации, под смешные проценты. Ее интересовала не доходность, а безопасность и возможность быстро снять деньги при необходимости. Документы на вклад — договор, сберегательная книжка (ее анахронизм показался ей странно успокаивающим) — она аккуратно сложила в ту же папку, рядом с кредитным договором. Ирония была горькой: в одной папке лежали документы на долг в десять миллионов и на спасение в пять.
Вернувшись домой под вечер, она застала напряженную, гнетущую атмосферу. Ислам сидел на кухне, его лицо было темным, как грозовая туча. Хадижа металась между плитой и столом, бросая на нее испепеляющие взгляды.
«Где шлялась?» — бросил Ислам, не отрываясь от своего телефона, но его голос был тихим и опасным.
Зарема, замирая у порога, почувствовала, как желудок сжимается в комок. «Я… к тете. У нее сегодня снова плохо с давлением было. Вызывали врача, я помогала.»
«Врача? — переспросила Хадижа, резко повернувшись. — Я звонила туда час назад. Тетя твоя бодренько так трубку сняла, сказала, что с утра вязанием занимается и тебя не видела.»
Ложь дала трещину. Провал. Паника, острая и холодная, затопила ее. Она стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
«Я… я не к ней прямо, — залепетала она, мозг лихорадочно ища выход. — Я сначала… в соцзащиту ездила. По тому пособию, помнишь? Очередь огромная, полдня просидела. А потом уже к тете, но ненадолго, просто проверить.»
Ислам медленно поднял на нее взгляд. Его глаза были узкими щелочками. «И что? В соцзащите? Оформила?»
«Нет… — выдавила она. — Не хватило одной справки. С твоей работы. Новой формы. Мне сказали, завтра можно принести. Завтра же оформят.»
Он смотрел на нее, и в его взгляде было не просто недоверие, а что-то более глубокое — подозрение, что его обводят вокруг пальца. Он что-то чуял. Но что? Кредит на десять миллионов? Даже в его самом кошмарном сне такая мысль не могла возникнуть. Он был уверен в ее финансовой и интеллектуальной несостоятельности.
«Ладно, — наконец сказал он, отводя взгляд обратно к телефону. — Смотри у меня. Если узнаю, что ты врешь и шастаешь где попало… Дети без матери остаться могут. Быстро и тихо. Поняла?»
Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая. «Поняла,» — прошептала она.
В ту ночь она не сомкнула глаз. Пять миллионов лежали в безопасности в другом банке. Но настоящая опасность была здесь, в этой комнате, в лице спящего рядом мужчины. Нужно было ускориться до предела. Уже завтра — найти адвоката и подать иск. Но как вырваться? Предлог с соцзащитой мог сработать еще один раз, от силы два.
Утром, сказав, что едет за той злополучной справкой (и взяв, на всякий случай, его справку о доходах, которую он нехотя выписал на работе по ее просьбе), она вместо этого поехала в юридическую консультацию. Ее приняла адвокат Елена Викторовна — женщина лет пятидесяти, с седыми, коротко стриженными волосами, в строгом костюме и с умными, очень усталыми глазами, которые видели, кажется, все виды человеческого горя.
Зарема молча положила перед ней толстую папку. «Досье». Распечатки ее тайных записей, скан рецептов от врача после особенно тяжелых избиений (она говорила, что падает), фотографии синяков, которые она рискнула сделать однажды в ванной, описания инцидентов с датами, цитатами.
Елена Викторовна листала папку молча, ее лицо было непроницаемым. Потом она отложила ее и посмотрела на Зарему. «Мне нужен развод. И чтобы дети остались со мной. Без вариантов. И… чтобы разделили долги.»
Адвокат слегка приподняла бровь. «Долги? Какие долги? У вас есть совместные долги с супругом?»
«Он не знает о них. Но они есть. Я взяла кредит. Десять миллионов рублей. В браке, на свое имя.»
В комнате повисла тишина. Усталые глаза адвоката впервые за встречу выразили нечто, помимо профессиональной отстраненности — смесь изумления, уважения и… опасения. «Понимаю, — медленно произнесла она. — Сумма… впечатляет. Цель кредита? В документах?»
«Формально — на ремонт и развитие семейного бизнеса. Реально — это мой единственный шанс. Он никогда не даст развода добровольно. Дом его, работа, связи. У меня нет ничего. Но если у него появится долг в пять миллионов, который он не сможет быстро погасить… который будет висеть на нем, как гиря…»
Елена Викторовна кивнула, уголки ее губ дрогнули в подобии сухой, профессиональной улыбки. «Финансовая несостоятельность. Веский аргумент в споре о детях, особенно в совокупности с доказательствами систематического психологического и физического насилия. Очень рискованный ход. Банк или супруг могут попытаться оспорить сделку, заявив, что кредит взят не в интересах семьи, а в ущерб им. Злонамеренное увеличение общих долгов. Но… — она снова открыла папку, пробежалась глазами по записям, — если у вас есть доказательства насилия, если кредит оформлен официально на вас, и средства не потрачены на очевидный ущерб (наркотики, азартные игры), а, скажем, лежат на счету… шансы есть. Вы готовы к тому, что суд, даже разделив долг, может обязать вас к его выплате, если сочтет ваши действия злоупотреблением правом?»
«Я погашу свою половину сразу после подачи иска, — четко сказала Зарема. — У меня есть деньги. Его половина останется на нем. Да, это риск. Но другого выхода у меня нет. Я не могу больше ждать. Он может убить меня. Или сломать детей.»
Елена Викторовна долго смотрела на нее, потом медленно кивнула. «Хорошо. Берусь. Гонорар — 150 000 рублей. Часть сейчас, часть — после первого существенного процессуального действия. Готовим исковое заявление: о расторжении брака, о разделе общего имущества (в вашем случае — общего долга), об определении места жительства несовершеннолетних детей с вами и о взыскании алиментов. Собираем все доказательства насилия: ваши записи, фотографии, возможны свидетельские показания (есть кто-то?). И… нам понадобится подтверждение вашей платежеспособности и стабильности. Справка о доходах. Официальных.»
Зарема молча протянула ей вторую справку — настоящую, с работы уборщицей, с зарплатой в пять тысяч рублей. Адвокат взглянула на нее, потом на первую, фальшивую, лежавшую рядом в папке. Все поняла без лишних слов.
«Ясно. В суде будем использовать эту, — она ткнула пальцем в справку уборщицы. — Банковскую… забудем, что она у вас есть. Деньги с кредита у вас, как я понимаю, уже лежат отдельно?»
«Пять миллионов — на вкладе в другом банке. Пять — на счету в банке, выдавшем кредит.»
«Хорошо. Главное — чтобы они никуда не делись до момента раздела. После подачи иска и принятия его судом мы можем ходатайствовать о наложении ареста на общие счета супругов, но в вашем случае… это может быть палкой о двух концах. Будем действовать осторожно. Подадим иск послезавтра. Вам нужно будет явиться в суд на предварительное заседание. Будьте готовы. И берегите себя. Сейчас — самое опасное время.»
Зарема вышла от адвоката, переведя ей первый взнос — 70 000 рублей со своего тайного фонда (остатки от старых сбережений и первая зарплата). Теперь все было запущено. Механизм, который она собирала по винтику все эти долгие месяцы, наконец был собран и заведен. Обратного пути не было. Оставалось только ждать, когда тикающая финансовая мина, которую она заложила под фундамент своей старой жизни, наконец рванет, освобождая место для новой. Или погребя ее под обломками.
---
Глава 20: Неожиданный союзник
Три дня между решением адвоката и датой подачи иска были временем лихорадочной, скрытой деятельности и перманентного, изматывающего страха разоблачения. Каждое утро Зарема просыпалась с мыслью: «А вдруг сегодня?» Каждый вечер, засыпая на пару часов, она прислушивалась к дыханию Ислама, ожидая, что он проснется и начнет ее допрашивать. Она вела себя как никогда покорно и предупредительно, стараясь не давать ни малейшего повода для подозрений. Она даже сама, без напоминаний, погасила остаток той самой рассрочки на его телефон, выведя на экране приложения гордую надпись «Кредит погашен». Это было символично — она закрывала одну мелкую финансовую историю, чтобы открыть другую, колоссальную.
Однажды вечером, когда она мыла посуду на кухне, а Ислам с отцом сидели в смежной гостиной, обсуждая какие-то рабочие дела, ее ухо, натренированное месяцами шпионажа, уловило обрывки разговора сквозь приоткрытую дверь. Она замедлила движения, стала почти бесшумной.
Свекор говорил ворчливо, с недовольством: «…снова просит в долг, этот твой брат Адам. Когда он отдаст прошлые-то? У самого кредиты висят, как гири на шее.»
Ислам отозвался спокойно, уверенно: «Отдаст, пап, не переживай. У него сейчас контракт крупный на носу. А по нашим кредитам… я свой автокредит скоро закрою. Осталось пару месяцев, и буду как шелковый.»
«А с Заремой ты как? — спросил свекор, понизив голос, но Зарема все равно слышала. — Успокоилась, что ли? А то мать жалуется, что она в последнее время какая-то… не от мира сего. В себе вся.»
Ислам фыркнул, и в его голосе прозвучало удовлетворение: «Успокоилась. Дошло наконец-то, кто в доме хозяин. Теперь и пикнуть не смеет. Думаю, может, даже работу ей какую-нибудь простенькую найти, официально. Чтобы хоть какие-то копейки в дом приносила, а не просто сидела на моей шее иждивенкой.»
Зарема замерла с тарелкой в руке, мыльная вода капала на пол. Работа? Он САМ предлагает дать ей работу? Это было бы идеальным, блестящим прикрытием! Легальным объяснением ее отлучек, источником маленького, но официального дохода для суда… Но ее мысли прервал голос Хадижи, которая, видимо, вошла в гостиную, услышав разговор.
«Работу? — произнесла она со своим обычным, снисходительно-ядовитым тоном. — И что она сможет? В кассиры в магазин? Там мужики вокруг, разные… опять голову вскрутит, начнет заглядываться. Нет, уж лучше пусть дома сидит, по струнке ходит. За детьми смотрит. А то ведь что выдумать может… — голос Хадижи стал назидательным, почти лекционным. — Вон, моя племянница, Саида, помнишь? Так она, дура, пока замужем была, на себя тихонько кредитик взяла, триста тысяч. На шубу, говорила. А потом сбежала от мужа. А он через полгода узнал, когда коллекторы пришли. Так ему половину этого долга платить пришлось! Суд разделил. Вот дура-то была! Деньги спустила, а долг мужу оставила.»
Зарема чуть не выронила тарелку. Кровь отхлынула от ее лица, оставив ощущение ледяной маски. Она прислушалась, затаив дыхание, прислонившись к прохладной кафельной стене.
Ислам засмеялся в гостиной, коротко и самодовольно. «Ну, моя-то на такое не способна. Она паспорт-то без моего разрешения из дома вынести побоится. Да и мозгов, мама, у нее на такое не хватит. Она же не Саида, ветреная. Моя — тихая.»
«То-то и оно! — парировала Хадижа, и в ее голосе послышались нотки досады, что сын не оценил ее стратегическую мысль. — А ты бы поумнее был. Сам бы ее на это дело и подтолкнул. Сказал бы: «Возьми, жена, маленький кредитик на себя, для семьи, на холодильник новый или на шубу тебе». Оформила бы. А потом, если что, если задурит… ты бы этим самым долгом ее как кнут держал. Пригрозил бы: «Детей не отдам, пока свой долг не отработаешь, пока мне мою половину не вернешь». А где ей взять? Вот бы и сидела, как шелковая, вся жизнь. А то ты всё ремнём, да ремнём. Сила — она грубая. Умом надо, сынок, умом! Финансами!»
В тишине кухни, нарушаемой только тиканьем часов и ее собственным громким стуком сердца в ушах, стоял звон. Зарема стояла, вжавшись в стену, ее била мелкая, неконтролируемая дрожь. Но это была не дрожь страха. Это была реакция на леденящее, абсолютное, почти мистическое осознание. Ее свекровь, эта старая, ядовитая, циничная женщина, олицетворение всего гнетущего в этой системе, только что — слово в слово — озвучила почти точную схему того, что она, Зарема, уже совершила. Только в масштабах не «шубы» или «холодильника», а целого дома, целой жизни. И сделала она это не для порабощения, а для освобождения. Хадижа говорила о долге как об инструменте вечного контроля. Зарема использовала долг как инструмент единовременного, сокрушительного взлома. Ирония судьбы была настолько чудовищной, настолько совершенной, что в ней была своя, извращенная поэзия.
«Хорошая мысль, мама, — усмехнулся Ислам в гостиной. — Жаль, раньше не додумался. Но сейчас уж поздно — она и трех слов связать не сможет, чтобы в банке что-то объяснить. Да и не дам я ей паспорт ни на какие кредиты. Пусть лучше дома сидит, под присмотром. Так надежнее.»
Они продолжили обсуждать что-то еще, но Зарема уже не слышала. Ее ум, острый и холодный, лихорадочно перерабатывал услышанное. Слова Хадижи были для нее не новой угрозой, а… чем-то невероятно более важным. Страшным, но абсолютным подтверждением. Подтверждением правильности ее пути. Если сама Хадижа, верховный жрец этой токсичной, патриархальной системы, видела в таком финансовом капкане логичный, эффективный и даже предпочтительный инструмент управления, значит, Зарема мыслила в правильной, пусть и абсолютно извращенной, парадигме. Она не была сумасшедшей. Она не была глупой. Она просто научилась играть по их же правилам, но с диаметрально противоположной целью. Она говорила на их языке денег, долга, контроля и страха. И это делало ее для них невидимой в самом страшном смысле — они не могли даже представить, что она способна на такое.
Это также означало, что Ислам НИКОГДА, ни при каких обстоятельствах, не заподозрит ее в таком масштабном, сложном и дерзком действии. Для него она навсегда осталась «тихой», «без мозгов», «неспособной». Его самоуверенность, его глубокое, укорененное презрение к ней как к личности, были ее лучшей броней, ее плащом-невидимкой. Они ослепляли его, делая уязвимым.
В ту ночь, лежа рядом с храпящим Исламом, она не чувствовала ни страха, ни сомнений, ни даже усталости. Только холодную, кристаллически ясную решимость, твердую, как алмаз. Ее план был не плодом ее больной фантазии или отчаяния. Он был зеркалом. Зеркалом, поставленным перед лицом их собственной чудовищной логики. И в этом зеркале они видели только свое отражение — уверенное, жестокое, контролирующее. Они не видели, что за зеркалом стоит она, держащая его и направляющая отраженный свет им прямо в глаза.
Она смотрела в темноту потолка и мысленно, беззвучно, поблагодарила Хадижу. Та, сама того не ведая, не планируя, дала ей последнюю, самую ценную уверенность: она на верном пути. Не на пути праведницы, а на пути воина, который использует оружие врага против него самого.
Оставалось только нажать на спусковой крючок. И этот момент был уже не за горами. Через день адвокат подаст иск в суд. И тогда тихая, подпольная война, которую она вела все эти месяцы, выйдет из тени. Перейдет в открытую, юридическую, беспощадную фазу. Она была готова. Готова к его ярости, к давлению, к угрозам. Готова смотреть в глаза судье и говорить правду. Ту правду, которую она так тщательно документировала. И ту правду, которую ей только что подтвердил самый неожиданный союзник — ненавидящая ее свекровь.