Два месяца терапии у Екатерины Викторовны, психолога с теплым, внимательным взглядом и спокойствием, стали для Марии путешествием в незнакомую страну – саму себя. Она научилась ловить тот самый момент, когда раздражение, как острый шип, начинает прорастать изнутри. Она училась задавать себе вопрос: «Что на самом деле важно? Чистая раковина или мир в доме?» И главное – она начала видеть корни.
Корни уходили глубоко в детство, в квартиру родителей, где царил не бардак, а особая, удушающая система. Система, в которой любовь выражалась через контроль, а забота – через критику. «Я же для твоего же блага» – был девиз ее матери, Людмилы Степановны. Открытия были болезненными, но освобождающими. Константин, видя ее искренние усилия, начал оттаивать. Они даже сходили на несколько совместных сеансов, где учились не спорить, а договариваться, говорить не «ты вечно…», а «мне больно, когда…».
В их квартире пахло уже не напряжением, а свежей выпечкой (Костя, к удивлению Марии, оказался отличным пекарем) и спокойствием. Они могли теперь вечером сидеть в обнимку на диване, и Мария не обращала внимания на его носки, аккуратно сброшенные рядом с диваном, а лишь перебирала его волосы пальцами.
Именно в этот момент хрупкого, нового равновесия и позвонила мама.
- Машенька, родная! Я так соскучилась! Давно тебя не видела, хочу посмотреть, как ты устроилась. На недельку, не больше! – голос в трубке звучал медово и безапелляционно.
Мария замялась, почувствовав знакомый холодок под ложечкой.
- Мама, знаешь, у нас только все наладилось…
- Тем более! Я так рада за вас! Привезу своего фирменного гуляша. Твой Костя меня еще толком не знает. Познакомлюсь поближе.
Отговорить Людмилу Степановну было невозможно. Она приехала в пятницу вечером, нагруженная сумками с едой, подарками и непрошеными советами. Она была миниатюрной, энергичной женщиной с той же темно-русой, но тщательно уложенной прической, что и у дочери. Ее глаза, голубые, но более светлые и пронзительные, сразу же принялись сканировать квартиру.
-Ну что, показывай свое царство-государство, – весело говорила она, целуя Марию в щеку. – О, прихожая тесновата… И зеркало висит неудачно, деньги будут утекать. Здравствуй, Константин! Наконец-то увидела того, кто у нас Машеньку увел.
Костя, стараясь быть любезным, помог с сумками. Но уже за ужином под фирменный гуляш началось.
- Я смотрю, у вас техника хорошая, – сказала Людмила Степановна, указывая вилкой на духовой шкаф. – Но вот режим ты, Маш, выбрала неправильный для запекания. Мясо будет сухое. Надо было на конвекцию. Я же тебя учила.
- Мама, все вкусно, – попыталась смягчить Мария, чувствуя, как напрягается Костя рядом.
- Вкусно – не значит правильно, – отмахнулась мать. – А ты, Костя, любишь порядок? Я замечаю, у вас тут книжки вразнобой на полке стоят. Машенька у меня с детства аккуратная была.
Константин промолчал, только губы его чуть побелели.
На следующий день, пока Костя ушел за продуктами, Людмила Степановна устроила «разбор полетов». Она ходила по квартире, поправляя шторы, переставляя вазочки и щелкая языком.
- Детка, я смотрю, ты совсем расслабилась. Мужчина – он как ребенок, ему сразу же надо границы показывать. Смотри, пыль на комоде уже видна. Он это видит и думает: «А, можно не стараться». И тапочки его – зачем в гостиной? Пусть в прихожей снимает, сразу! Ты ему это скажи прямо.
- Мама, мы договорились, что в гостиной – зона отдыха, можно ходить в домашнем, – тихо сказала Мария, ощущая, как старые, почти забытые установки начинают шевелиться в голове, как змеи.
- Договорились! – фыркнула Людмила. – Он с тобой «договорился», чтобы ты ему жизнь облегчила. Ты же хозяйка! Ты должна устанавливать порядки. А то сядет тебе на шею. Ты его любишь? Любишь. Значит, должна заботиться, чтобы он не распустился. Пойди, скажи ему про тапочки.
И Мария, к своему ужасу, почувствовала, как внутри нее поднимается тот самый, знакомый до боли, праведный гнев. Гнев, сдобренный материнским «авторитетом». Когда Костя вернулся, она встретила его у двери не улыбкой, а напряженным лицом.
-Костя, пожалуйста, надевай тапочки в прихожей. И… вообще, давай договоримся, что в гостиной мы только в чистом домашнем, так что переодевайся.
Он остановился, поставив тяжелые пакеты. Взгляд его потемнел.
- Это опять что? Началось? – спросил он ровно. – У нас был договор. Наш.
- Но это же логично, – голос Марии звучал неестественно, как будто говорила не она, а кто-то другой, сидящий у нее внутри. – Грязь с улицы…
- Они домашние! – повысил голос Костя. – И это мой дом! Или опять не мой?
Из гостиной послышался одобрительный вздох Людмилы Степановны. Этот звучок, как щелчок затвора, запечатлел все.
- Твой, конечно твой, – залепетала Мария, но было поздно.
- Нет, Мария, не похоже, – холодно сказал Константин. Он прошел мимо нее, глядя прямо вперед. – Похоже, что с приездом твоей мамы тут снова воцарились «правильные порядки». А наш договор, наши «попробуем» – это так, детские игры, которые кончаются, как только появляется взрослая.
Он ушел в спальню и прикрыл дверь. Не хлопнул. Прикрыл. И это было в тысячу раз хуже.
Людмила Степановна вышла на кухню.
- Вот видишь, сразу попытался на давление перейти. Ничего, постоит в углу, подумает. Главное – не уступать.
Мария смотрела на мать. На ее уверенное, самодовольное лицо. И в этот момент она увидела не заботливую родительницу, а якорь, который тянул ее на дно старого, несчастливого сценария. Она увидела в ней свое возможное будущее – вечно недовольную, одинокую женщину в идеально чистом, но абсолютно пустом доме.
Сердце бешено колотилось. Паника, липкая и холодная, подступала к горлу. Она не могла дышать. Все, что она выстраивала два месяца, рухнуло за один день.
- Мама, ты не права, – выдохнула она, и голос дрожал. – И мне нужно… Мне срочно нужно уйти.
Не дожидаясь ответа, она схватила сумку, набрала на телефоне номер такси и, выскочив из квартиры, на ходу отправила Екатерине Викторовне отчаянное сообщение: «У меня срыв. Помогите. Можно сегодня внепланово? Готова ждать».
***
Кабинет психолога был таким же, как всегда: мягкий свет, кресло-подушка, в котором можно утонуть, и тихий аквариум с медлительными рыбками. Но сегодня Мария не могла расслабиться. Она сидела, сжавшись в комок, и слова вырывались у нее обрывисто, сквозь слезы.
-…И я это сказала! Про тапочки! Словно меня подменили! Я увидела его лицо, Екатерина Викторовна… Он мне снова не верит. И я сама себе не верю! Все коту под хвост!
- Мария, остановитесь, – мягко, но твердо сказала психолог. – Давайте дышать. Глубоко. Ничего не «ушло». Вы лишь споткнулись на знакомой кочке. Самый важный вопрос: что вы почувствовали после того, как это сказали?
Мария закрыла глаза, пытаясь поймать то ощущение.
- Ужас, – прошептала она. – Мне стало страшно и… стыдно. Как будто я предала его. И предала саму себя. Я смотрела на маму и понимала, что повторяю ее, слово в слово. Я стала ею в этот момент. Мне было отвратительно.
- Это и есть ваш главный прогресс, – сказала Екатерина Викторовна. – Раньше вы бы чувствовали праведный гнев и уверенность в своей правоте. А теперь вы чувствуете диссонанс. Вы видите сценарий и не хотите в нем участвовать. Это огромная победа.
- Но я в нем участвовала! Костя… он снова отдалился.
- Отношения – это не гладкая дорога. Это путь, на котором бывают ямы. Вы упали в яму. Теперь нужно выбраться. Не для него. Для себя. Что вы можете сделать прямо сейчас, чтобы вернуть себе чувство целостности?
Мария долго молчала, глядя на рыбок, безмятежно скользящих в воде.
- Мне нужно поговорить с мамой. Честно. Не как обиженная дочка с родителем, а как взрослая женщина со взрослой женщиной. Обозначить границы.
- А с Константином?
- Сначала – с мамой. Потому что этот конфликт – не с ним. Он – во мне. И… я должна извиниться перед ним. Не за тапочки, а за то, что позволила старому страху взять верх над нашими новыми правилами.
Когда Мария вернулась домой, было уже поздно. В гостиной горел свет, телевизор тихо бубнил. На диване сидела одна Людмила Степановна.
- Где Костя? – спросила Мария, не снимая пальто.
- Ушел. Сказал, ночевать у друга. Не переживай, остынет – вернется. Садись, поговорим.
Мария села напротив матери. Она больше не чувствовала страха, только усталость и холодную решимость.
- Мама, мы не будем говорить о тапочках и пыли. Мы поговорим о нас. О том, что я очень тебя люблю. Но я больше не та девочка, которой ты диктовала, как правильно. Это мой дом. И мои отношения.
- Я же только пытаюсь помочь! Чтобы ты не набила тех же шишек!
- Мои шишки – это мой опыт, – твердо сказала Мария. – Да, я могу ошибаться. Но это будут мои ошибки. И я научусь их исправлять. Так, как считаю нужным. Я ценю твою заботу, но прошу тебя: не критикуй Костю. Не учи меня, как им управлять. Наши с ним отношения – это наша территория. Завтра утром я отвезу тебя на вокзал.
Людмила Степановна открыла рот, чтобы возразить, но увидела выражение лица дочери. Увидела не привычную виноватую покорность, а спокойную, взрослую твердость. Впервые, возможно, она увидела в Марии не ребенка, а равную себе.
- Ну что ж… – протянула она, пораженно. – Выросла, значит. - и поджала губы.
- Да, мама. Выросла.
Поздно ночью Марии пришло сообщение от Константина: «Я у Сергея. Все в порядке. Поговорим завтра?»
Она набрала ответ, долго думая над каждым словом: «Да. Обязательно. Мне есть что сказать. И прости меня. Не за тапочки. За то, что на минуту забыла, чью команду я слушаю – нашей старой боли или нашего общего будущего. Спокойной ночи».
Ответ пришел не сразу. Через полчаса: «Спокойной ночи, Мария».
В этих двух словах не было былой теплоты, но не было и ледяного отчуждения. Была пауза. Было пространство. Пространство, которое им предстояло заполнить заново. Но теперь Мария знала, что заполнять они будут его вместе. И по своим правилам.