— Катерина Андреевна, голубушка, да побойтесь вы Бога! Ну куда вы в такую-то круговерть? Верная смерть ведь, как пить дать, сгинете!
Старая школьная повариха, тетя Маша, грудью встала в дверном проеме, преграждая путь своим объемным телом.
Она уперла натруженные руки в широкие бока, и её лицо, обычно доброе и мягкое, сейчас было искажено страхом и жалостью.
— Гляньте в окно, Катенька! Там же света белого не видать, одна муть снежная, да мгла беспросветная. Волки — и те нос из логова не кажут, под лапы хвосты поджали. А вы — человек, былинка...
Катя стояла в пустом, гулком коридоре старой сельской школы. Пахло мелом, остывшим печным теплом и старой половой краской — запахами, которые въелись в эти стены за полвека. Она нервно застегивала молнию на пуховике, пальцы не слушались, дрожали — не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения, которое вибрировало в ней натянутой струной уже вторые сутки.
— Надо, тетя Маша. Очень надо, — Катя поправила тяжелый, колючий вязаный шарф, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Если я до утра в город не попаду, в департамент, всё зря будет. Все наши письма, все архивы, все надежды... Снесут усадьбу Астахова. Прямо по живому снесут, экскаваторами.
Повариха тяжело вздохнула, и этот звук эхом разнесся по вестибюлю.
— Ох, горемычная ты наша, — протянула она, качая головой, повязанной пуховым платком. — Далась тебе эта развалюха. Ну дом и дом, барский каприз, деревяшки гнилые. Никому он не нужен, кроме тебя. А ты себя погубишь. Молодая ведь совсем, тебе бы деток нянчить, а не с бульдозерами воевать.
— Это не каприз, тетя Маша. Это память, — тихо, но с неожиданной твердостью ответила девушка, застегивая пуховик под самое горло, так, что остался виден только нос и большие серые глаза. — У нас ведь в поселке кроме магазина да этой школы ничего не осталось. А усадьба — это корень. Если мы корни обрубим, мы кто будем? Перекати-поле. Ветер дунет — и нас нет.
Катя решительно шагнула к массивной двери, обитой потрескавшимся дермантином. Она знала: если задержится еще на минуту, страх победит.
Толкнув тяжелую створку, она шагнула за порог, и зима мгновенно, без предупреждения, обрушилась на неё всей своей первобытной мощью. В этом году природа словно сошла с ума, объявив войну всему живому в таежном краю. Снег падал уже третьи сутки — не хлопьями, а сплошной ледяной крупой, которая секла лицо, забивалась в складки одежды, слепила глаза. Он шел методично, без устали, укрывая поселок пухлым, искрящимся, но смертельно холодным саваном.
В воздухе пахло не просто морозом, а той особой, звенящей, металлической свежестью, от которой мгновенно перехватывает дыхание и начинают слезиться глаза. Дым из печных труб редких домов не поднимался столбом вверх, как в ясные дни, а трусливо стелился по крышам, прижатый тяжелым, свинцовым небом — верная примета долгого, затяжного ненастья.
Кате было двадцать четыре года. Хрупкая, невысокая, с огромными, всегда немного удивленными серыми глазами, в своем объемном пуховике и смешной шапке с помпоном она больше походила на старшеклассницу, чем на дипломированного учителя истории и краеведения. Местные мужики, встречая её на улице, часто по привычке хотели спросить «А мамка дома?», но вовремя осекались, вспоминая, что перед ними Екатерина Андреевна. Потому что внутри этой хрупкой фигурки жил стальной стержень, который не согнуть. Последние полгода её жизнью, всеми её мыслями и снами владела одна цель — спасение «Дома с мезонином».
Усадьба лесопромышленника Астахова, построенная в конце девятнадцатого века, была настоящей жемчужиной их глухого, забытого богом края. Это было не просто здание, а застывшая в дереве музыка. Резные наличники, словно сплетенные из тончайших деревянных кружев безымянными мастерами, высокие стрельчатые окна, в которых когда-то отражались балы и званые вечера, остатки некогда роскошного зимнего сада, где, по легендам, цвели лимоны...
Этот дом стоял как утес. Он пережил революцию, когда в нем устроили коммуну. Пережил войну, став госпиталем. Пережил запустение девяностых, когда местные растаскивали паркет на дрова. Но он мог не пережить нынешнюю эпоху «эффективных менеджеров». Земля под усадьбой, на высоком берегу реки, приглянулась застройщику. На месте исторического чуда планировали возвести типовой логистический центр — безликую, мертвую коробку из синего профнастила и бетона.
Катя жила в архивах, писала десятки писем, обивала пороги кабинетов, где на неё смотрели как на назойливую муху. И вчера случилось настоящее чудо: ей позвонили из областного департамента культуры. Нашлись старые чертежи, подтверждающие авторство знаменитого архитектора того времени. Это давало усадьбе право на охранный статус памятника архитектуры. Но бюрократическая машина безжалостна: оригиналы нужно было доставить лично, к началу заседания комиссии по градостроительству. Заседание было назначено на завтра, ровно в девять ноль-ноль утра. Опоздание означало подпись под актом о сносе.
До железнодорожной станции было три километра пути. В хорошую погоду — приятная прогулка. Сегодня — полоса препятствий. Путь лежал через густой сосновый бор. Катя шла быстро, низко опустив голову, стараясь дышать носом в варежку, чтобы не застудить горло ледяным воздухом. Снег скрипел под валенками так громко и жалобно, будто стонал под каждым её шагом, жалуясь на тяжесть.
Лес стоял торжественный, мрачный и бесконечно тихий. Это была не та приветливая чаща, где летом собирают грибы. Сейчас это было царство Снежной Королевы. Вековые ели, укутанные в тяжелые снежные шубы до самых макушек, склоняли ветви к земле, создавая подобие сказочных, непроходимых шатров. Казалось, за каждым стволом, в густых синих тенях, кто-то прячется, наблюдает сотнями невидимых глаз, ждет, когда путник оступится.
Когда впереди, сквозь пелену бурана, показались мутные желтые огни станции, Катя почувствовала, как слабеют колени от облегчения. Маленькое деревянное здание вокзала дореволюционной постройки с башенкой казалось единственным островком безопасности в этом бушующем белом океане.
Она взбежала на крыльцо, с трудом отворила дверь, преодолевая сопротивление ветра, и буквально ввалилась внутрь.
Внутри было тепло. Пахло угольной пылью, мазутом, старой бумагой и крепким чаем с душицей. Здесь время словно остановилось полвека назад.
За высокой деревянной конторкой, как и последние тридцать лет, сидел дядя Паша — бессменный смотритель станции, человек с пышными, пожелтевшими от табака моржовыми усами и добрыми, все понимающими глазами под кустистыми бровями. Он отложил потрепанный журнал кроссвордов, снял очки в роговой оправе и с нескрываемым изумлением посмотрел на вошедшую.
— Катерина? — его брови поползли вверх, на лоб. — Ты чего, дочка, в ночь? Случилось чего? Али пожар где?
Катя стянула шапку, и русые волосы рассыпались по плечам, наэлектризованные и влажные от пара.
— Мне в город, дядя Паша. Срочно. На ночной проходящий, или на утренний, если ночного нет, — она торопливо отряхивала снег. — Документы везу. Спасение наше. Нашлись чертежи, дядя Паша! Усадьбу не тронут, если я успею!
Смотритель помрачнел. Радость исчезла с его лица, уступив место тяжелой усталости. Он медленно, с кряхтением поднялся, подошел к мутному от ледяных узоров окну, постучал по стеклу пальцем, словно проверяя его на прочность, а затем развел руками.
— Эх, девка... Не будет поезда, Катя. Полчаса назад телефонограмму дали с узловой. На перевале, у Чертовой балки, пути замело напрочь. Лавина там сошла небольшая, да ветром еще надуло сугробы в два роста. Снегоочистители вышли, конечно, техника работает... Но до обеда, говорят, даже не суйся. Встали поезда.
— Как до обеда? — Катя почувствовала, как внутри всё обрывается, ухает в ледяную пустоту. Кровь отхлынула от лица. — Дядя Паша, мне никак нельзя до обеда! Комиссия в девять утра! Ровно в девять! Если не принесу бумаги, в полдень экскаваторы приедут, у них уже ордер на руках. Всё зря тогда... Понимаете? Всё зря!
Голос её сорвался на крик, переходящий в плач.
— Понимаю, — тяжко вздохнул старик, глядя на неё с отеческой жалостью. — Но стихия, Катя. Против неё не попрешь с бумажкой. Садись, я тебе чаю налью. С чабрецом и медом, свой, с пасеки. Согреешься, успокоишься, подумаем. Может, позвонить куда можно?
— Некуда звонить, связи нет, — прошептала Катя, опускаясь на жесткую деревянную скамью, отполированную тысячами пассажиров. Отчаяние накатило темной, удушливой волной. Столько трудов, столько бессонных ночей... Неужели всё закончится вот так, глупо, из-за снегопада? Она обхватила голову руками, сдерживая готовые брызнуть слезы.
В этот момент массивная входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Вместе с клубами густого морозного пара в зал ожидания ввалились двое мужчин. Они громко топали, сбивая намерзший лед с ботинок, и стряхивали снег с дорогих, явно не здешних курток из высокотехнологичной мембраны.
— Ну и дыра! Мать честная, край географии! — зычно, на весь зал, проговорил первый.
Это был высокий, подтянутый мужчина лет сорока, с хищным профилем римского патриция и умным, но неприятно колючим взглядом светлых глаз. Движения его были резкими, уверенными — так двигаются люди, привыкшие командовать. Это был Вадим.
Второй, пониже ростом, коренастый, широкоплечий и мрачный, как медведь-шатун, молча начал отряхивать меховую шапку. Лицо его было простым, грубым, с тяжелой челюстью. Стас.
— Хозяин! — Вадим по-хозяйски, не спрашивая разрешения, подошел к стойке. — До города трасса живая?
— Закрыто всё, — буркнул дядя Паша, нахмурившись. Он недоверчиво оглядывал незнакомцев поверх очков. Слишком дорогие ботинки, слишком наглые глаза, слишком много уверенности. — МЧС штормовое предупреждение дало час назад. Трассу перекрыли патрули. А вы чьих будете? Не здешние, вижу.
— Геологи мы, — охотно, даже слишком быстро и гладко отозвался Вадим, улыбаясь одними губами. Улыбка эта была вымученной и не касалась его холодных глаз. — Разведка недр. Частная компания «Север-Ресурс». С маршрута дальнего возвращаемся, оборудование везем, пробы грунта. Нам бы проскочить, отец, у нас сроки горят, неустойки капают.
Катя подняла голову. Слово «город» прозвучало для неё как выстрел стартового пистолета, пробивший пелену отчаяния.
— Вы едете в город? — она вскочила со скамьи, забыв про усталость, про чай, про всё на свете.
Вадим медленно, оценивающе перевел взгляд на девушку. Его глаза скользнули по её простой одежде, по старому рюкзаку, задержались на бледном, встревоженном лице. В его зрачках мелькнул циничный расчет.
— Планируем, красавица. Если прорвемся. У нас машина подготовленная, джип-вездеход, лифтованный, на грязевой резине. Танк, а не машина. И водитель я от бога, раллийным спортом занимался.
— Возьмите меня! — выпалила Катя, делая шаг вперед. — Мне очень нужно. Жизненно необходимо! Я заплачу... сколько скажете. У меня есть деньги.
Она судорожно схватилась за карман, где лежал кошелек с зарплатой.
Стас хмыкнул, оглядывая её с ног до головы с какой-то неприятной ухмылкой:
— Места мало, кукла. Рюкзаки, приборы, кейсы, образцы породы... Куда тебя сажать? На крышу, что ли?
— Я потеснюсь! Я маленькая, худая! — Катя прижала руки к груди в молитвенном жесте. — Пожалуйста. Это вопрос жизни.
Вадим переглянулся со Стасом. В этом коротком, молчаливом обмене взглядами было что-то тайное, неприятное, скользкое, чего Катя в своей наивности не заметила.
— Ладно, — кивнул Вадим, принимая решение. — Чего не помочь местной интеллигенции. Карму почистим. Только предупреждаю: мы не по федералке пойдем, там сейчас пробка из фур на сутки встала, гаишники никого не пускают. Мы через старую просеку срежем, через Волчий распадок. Я карту спутниковую смотрел, там чисто должно быть. Крюк, конечно, но зато проедем. Не испугаешься?
— Я здесь выросла, — твердо сказала Катя, хотя при упоминании Волчьего распадка сердце сжалось в ледяной комок. Дурное место, глухое, овражистое. Старики говорили, там компас врет, и звери кругами ходят.
— Катерина! — дядя Паша вышел из-за стойки, положил тяжелую руку ей на плечо, удерживая. — Не дело это, дочка. В ночь, с чужими мужиками, в такой буран... Да еще через Распадок! Окстись! Останься. Утро вечера мудренее. Придумаем что-нибудь.
— Дядя Паша, я должна, — она мягко, но решительно убрала его руку. — Усадьба не доживет до послезавтра. Спасибо вам за чай и за заботу. Но я поеду.
В салоне огромного черного внедорожника, похожего на броневик, пахло дорогой кожей, крепким трубочным табаком и почему-то холодным железом и смазкой. Катя сидела на заднем сиденье, зажатая между жестким алюминиевым кейсом с инструментами и своим рюкзаком. Печка работала на полную мощность, создавая уютный, теплый микроклимат, но внутренняя тревога не отпускала, а лишь нарастала с каждым километром.
— Так что за нужда гонит, красавица? — спросил Вадим, глядя на Катю через зеркало заднего вида. Он вел машину агрессивно, резко входя в повороты, словно бросая вызов дороге. Руки в кожаных перчатках сжимали руль до белых костяшек.
— Документы везу, — честно ответила Катя. — Спасаем старинную усадьбу от сноса. Памятник архитектуры.
— Усадьбу? — обернулся Стас с переднего сиденья, жуя зубочистку. — Это те гнилушки на окраине, что мы проезжали? Там же дрова одни, труха. Спичку поднеси — и нет проблем.
— Это история! — обиделась Катя, вспыхнув. — Там уникальная резьба, там дух времени, там люди жили, любили, страдали...
— История, Катя, — перебил Вадим менторским, поучающим тоном, — стоит денег только тогда, когда её можно продать. Туристам, коллекционерам, музеям. А так — это просто ветхая недвижимость, балласт на балансе муниципалитета. Сентиментальность нынче дорого обходится, детка. Мир стал прагматичным.
Кате стало неуютно, почти физически тошно от его холодного цинизма.
— А вы что искали? Вы же геологи? — решила она сменить тему, чтобы не расплакаться от обиды.
— Перспективы, — уклончиво и загадочно ответил Вадим. — В этом районе интересные геомагнитные аномалии. Старые советские карты врут, а новые молчат. Вот, проверяем теории. Ищем то, что другие проглядели.
Машина свернула с относительно расчищенной дороги на узкую, едва заметную лесную просеку. Джип начало трясти и подбрасывать на ухабах. Свет мощных ксеноновых фар, установленных на крыше («люстры», как называл их Вадим), выхватывал из темноты стволы огромных елей, которые стеной стояли по краям, смыкая кроны над дорогой, словно бесконечный черный тоннель. Снег валил все гуще, дворники метались по стеклу, как испуганные птицы, едва справляясь с потоком.
На одном из ухабов, когда машину сильно подбросило, Катя заметила краем глаза, что в приоткрытом багажном отсеке, под брезентом, лежат вовсе не геологические молотки. Там виднелись очертания профессиональных металлоискателей высшего класса, щупы для грунта и тубусы со свернутыми картами, испещренными пометками от руки.
«Черные копатели», — догадка пронзила её холодом, страшнее любого мороза. В крае ходили мрачные слухи о таких «бригадах». Они приезжали на мощных машинах, разоряли старые курганы, искали легендарное золото Колчака, клады раскулаченных купцов, не гнушаясь ничем. Они вскрывали могилы, разрушали памятники. Для них история была лишь товаром.
— Вадим, может, вернемся? — голос Стаса впервые прозвучал напряженно. — Навигатор ерунду полную показывает. Стрелка вертится как бешеная. Мы кругами ходим, я эту сосну уже третий раз вижу.
— Не дрейфь, Стас. Я чую, мы близко. У меня нюх на такие вещи. Сейчас к самому Распадку выскочим, а там до трассы рукой подать, километров пять по прямой. Заодно проверим ту точку, про которую дед в деревне по пьяни болтал.
— Какую точку? — насторожилась Катя.
— Не твое дело, училка, — грубо огрызнулся Стас. — Сиди тихо и молись своим богам.
Буран за окном усилился до штормового. Видимость упала до абсолютного нуля — перед капотом стояла сплошная, вибрирующая белая стена. Казалось, машина плывет в молоке. Внезапно экран навигатора мигнул и погас окончательно.
— Черт! — Вадим в ярости ударил кулаком по рулю. — Спутники потерял! Аномалия какая-то магнитная.
— Справа обрыв! Тормози! — дико заорал Стас, увидев, что колесо висит над пустотой.
Но было поздно. Джип вильнул. Тяжелое колесо попало в скрытую под снегом глубокую промоину. Машину повело юзом. Катя вскрикнула, вцепившись побелевшими пальцами в ручку двери. Вадим отчаянно крутил руль, пытаясь выровнять траекторию, поймать сцепление, но законы физики на льду неумолимы.
Многотонный автомобиль медленно, словно в замедленной съемке, соскользнул с насыпи, накренился и, ломая кустарник и молодые деревца, ухнул вниз, в темноту.
Мир перевернулся. Раздался тошнотворный скрежет сминаемого металла, звон лопающегося каленого стекла, треск веток. Удар, еще удар, переворот... И наступила темнота.
Тишина была оглушительной, ватной. Первое, что услышала Катя, придя в себя, — тонкий, противный свист ветра в разбитом окне. Она висела вниз головой на ремне безопасности, который больно врезался в грудь. Машина лежала на боку, зарывшись в глубокий снег.
— Эй... Живы? — прохрипел Вадим где-то внизу.
— Вроде... Руку зашиб, — отозвался Стас со стоном. — Голова гудит, как колокол.
Катя осторожно пошевелила ногами, руками. Больно, всё тело ныло, синяки будут страшные, но кости, кажется, целы.
— Вылезаем! Бак может потечь! Взорвемся к чертям! — скомандовал Вадим, выбираясь через разбитое лобовое стекло.
Они выбрались наружу, проваливаясь по пояс в рыхлый, глубокий снег. Катя огляделась и ахнула, прикрыв рот варежкой. Они находились на дне глубокого ущелья, куда машина скатилась, словно санки с горки. Густой ельник на склоне самортизировал падение, и это было настоящим чудом — иначе от них осталось бы только мокрое место. Но наверху, откуда они упали, кружила белесая мгла, скрывая край обрыва. Подняться по отвесным, обледенелым склонам без альпинистского снаряжения было абсолютно невозможно.
— Приехали, — сплюнул Стас кровью на белый снег, в бессильной злобе пиная помятое крыло джипа. Фара разбита, колесо вывернуто. — Связи нет. Глушитель полный. Мы в ловушке.
Катя достала свой телефон — экран был черен и мертв, разбит в паутину.
Холод мгновенно начал пробираться под одежду. Без работающего двигателя, на ветру, они были обречены замерзнуть за пару часов.
Вдруг ветер на мгновение стих, словно кто-то выключил гигантский вентилятор. В разрыве снежной пелены, в самом узком месте ущелья, среди нагромождения скал, мелькнуло странное, притягательное золотистое свечение. Оно пульсировало, пробиваясь сквозь камни, как сердцебиение земли.
— Свет! — крикнула Катя, указывая рукой. — Смотрите! Там кто-то живет! Может, заимка охотничья? Лесник?
Вадим прищурился, вытирая рукавом кровь с глубоко рассеченного лба.
— Не похоже на электричество. Слишком мягкий свет. И не костер — не мигает. Теплый свет... Идем. Выбора нет. Здесь мы трупы через час.
Они двинулись к свету, с трудом переставляя ноги в сугробах. Но чем ближе подходили, тем удивительнее становилось вокруг. Снег под ногами становился всё тоньше, сменяясь влажной, парившей черной землей, а потом и вовсе сочной зеленой травой. Воздух теплел с каждым шагом, наполняясь ароматами лета.
Перед ними в скальной породе открылся вход в пещеру, похожий на зев огромного каменного зверя. Из него мощным потоком веяло сухим теплом и запахом нагретого на солнце камня.
— Геотермальный источник? — предположил Вадим, но в голосе его звучало сомнение и суеверный страх. — Откуда здесь вулканическая активность?
Они вошли внутрь. Это была не просто природная пещера. Это была древняя, мастерски сделанная людьми штольня. Стены были укреплены почерневшими, окаменевшими от времени лиственничными бревнами — крепью, которую ставили еще при царе. Пол был аккуратно выложен плоским камнем.
Пройдя метров пятьдесят по коридору, они оказались в огромном зале, своды которого терялись в непроглядной вышине. И тут замерли все трое, не в силах поверить своим глазам и рассудку.
Посреди зала, прямо на камне, без всякого дымохода и дров, горел костер. Пламя было странным — идеально ровным, бездымным, чистого золотистого цвета. Оно не обжигало, а грело изнутри. Вокруг стояли массивные столы из грубого дерева, лавки, лежали инструменты — кирки, лопаты, тачки. Всё старинное, вековой давности, покрытое патиной времени, но в идеальном, рабочем состоянии.
Но взгляд мужчин, жадный и хищный, приковало другое. В центре пещеры, на ржавых рельсах, стояла старая клепаная рудничная вагонетка. Она была доверху, с горкой, наполнена слитками. Тусклое, тяжелое, маслянистое мерцание золота ни с чем нельзя было спутать. Оно манило, гипнотизировало, обещало власть.
— Это же... — голос Вадима дрогнул, сорвался на благоговейный шепот. — Легендарная «Седьмая» шахта купца Громова... О ней в архивах НКВД только слухи были. Все думали, это сказки для дураков. Что Громов выдумал богатую жилу, чтобы акции пустышки продать, а сам сбежал с деньгами в Париж. А она вот она... Существует!
Стас, словно лунатик под гипнозом, шатаясь, подошел к вагонетке. Протянул дрожащую грязную руку, взял один тяжелый слиток. На мягком металле четко виднелся штамп с двуглавым орлом и клеймо мастера.
— Настоящее... Вадик, ты глянь! Это же чистое, девятки! Здесь тонна! Тонна золота! Мы короли! Мы боги! Мы теперь всё купим, весь этот мир купим!
Алчность сработала мгновенно, как страшный вирус, поразивший мозг. Усталость, шок от аварии, боль, холод — всё исчезло, стерлось. Глаза Вадима загорелись безумным, фанатичным блеском. Лицо исказилось гримасой жадности.
— Вытряхивай рюкзаки! — заорал он нечеловеческим голосом, срывая с себя походную сумку. — Выбрасывай всё! Еду, аптечку, термосы, одежду — к черту! Грузим только металл! Каждый грамм на счету!
Они начали лихорадочно, с животным рычанием опустошать рюкзаки, швыряя на каменный пол банки с тушенкой, сменное белье, фонари — все то, что еще минуту назад было их единственным залогом выживания в лесу.
— Не надо! — крикнула Катя. Ей стало жутко до дрожи. Не от пещеры, а от того, как мгновенно исказились лица спутников, превратившись в маски демонов. — Зачем вам столько? Мы в лесу, машина разбита, нам выбираться надо пешком! Золото тяжелое, мы не дойдем по сугробам с таким грузом! Оно вас раздавит!
Она в страхе отступила к стене и вдруг увидела высеченную на камне надпись, полускрытую мхом. Буквы были старые, с «ятями», но читались четко, словно вырезаны вчера:
*«Взял лишнее — останешься вечным сторожем. Бери по нужде, а не по жадности. Лес помнит. Гора видит».*
— Посмотрите! — Катя указала дрожащим пальцем на надпись. — Здесь предупреждение! Это не просто клад, это схрон или жертва! Не трогайте! Это нельзя брать!
Вадим расхохотался. Его смех эхом отразился от сводов, превращаясь в зловещий, каркающий гогот.
— Училка, заткнись! Не смеши мои подковы. Какие проклятия? Двадцать первый век на дворе! Это таблица Менделеева, химия, аурум! Ресурс! И теперь он наш по праву сильного.
Он грубо, с силой толкнул Катю в плечо, так что она больно ударилась спиной о холодную каменную стену.
— Не мешайся под ногами. Хочешь жить — сиди тихо в углу, как мышь. Или вали отсюда в снег, замерзай. Умрешь — нам же лучше, делить на троих не придется, свидетелей меньше.
Стас уже набил рюкзак так, что швы трещали, готовые лопнуть.
— Вадик, тут еще ларь деревянный! Монеты! Царские червонцы, империалы!
Они гребли золото руками, рычали от возбуждения, забыв обо всем человеческом, утратив облик людей. Катя с ужасом смотрела на банку тушенки, которую Вадим пнул ногой в темный угол. Сейчас эта банка стоила дороже всего золота в мире, потому что давала жизнь, но они этого в упор не понимали.
Как только Стас, багровый от натуги, с вздувшимися жилами на шее, взвалил на плечи неподъемный рюкзак и сделал первый шаг к выходу, случилось необъяснимое.
Вход в пещеру начал затягиваться. Воздух в проеме сгустился, задрожал и начал превращаться в полупрозрачную, но непробиваемую ледяную корку. Она росла с невероятной скоростью, как кристалл в растворе, отрезая путь к спасению.
— Что за...?! — завопил Стас, бросаясь к выходу. Он с размаху ударил по льду прикладом саперной лопаты. Лопата отскочила со звоном, как от танковой брони, отсушив руки.
— Мы заперты! — Вадим выхватил нож, пытаясь ковырять лед, но лезвие сломалось.
Из глубины штольни, из той первозданной темноты, куда уходили ржавые рельсы, раздался звук. Цок. Цок. Цок. Тяжелый, ритмичный, властный стук копыт по камню.
Тени в дальнем углу зашевелились, сгустились, обрели плотность и форму.
Из мрака вышел Он.
Это был Лось. Но не обычный лесной зверь, которого можно встретить на опушке. Он был исполинских, чудовищных размеров, его холка почти касалась высокого потолка пещеры. Шерсть отливала серебром, словно каждая волосинка была сделана из инея и лунного света. Огромные, раскидистые ветвистые рога напоминали корону древнего божества или корни перевернутого дерева — они были покрыты не мхом, а вросшими прямо в кость старинными монетами, самородками, золотыми цепями и перстнями, которые тихо, мелодично позвякивали при каждом его движении. Это была музыка богатства и смерти.
Глаза зверя светились спокойным, глубоким, потусторонним голубым огнем. В них не было зрачков, только бездна. Это был Дух Тайги, Хозяин, хранитель недр, о котором шептались старые ханты и манси.
— Медведь! Зверь! Стреляй, Вадик! — заорал в панике Стас. Рассудок покинул его окончательно. Он выхватил из кармана сигнальный пистолет — ракетницу, которую всегда носил с собой, и выстрелил зверю прямо в морду.
Яркий красный шар с шипением ударил в широкую грудь зверя, но лишь рассыпался снопом безвредных искр, не подпалив даже шерстинки. Лось даже не моргнул. Он был выше боли, выше оружия смертных.
Он медленно поднял переднюю ногу и ударил тяжелым копытом о каменный пол. По пещере прошла гулкая, низкочастотная вибрация, от которой задрожали зубы и посыпалась пыль с потолка.
И тут рюкзаки за спинами «геологов» начали стремительно тяжелеть.
— Что за... Горячо! Жжет! — заорал Вадим, пытаясь сорвать лямки.
Золото внутри меняло свою суть. Оно не плавилось, нет. Оно обретало метафизический вес человеческих грехов. Каждый грамм превращался в пуд. Лямки рюкзаков врезались в плечи, ломая ключицы, трещали кости.
Вадим и Стас рухнули на колени, не в силах устоять. Они хрипели, пытались сбросить рюкзаки, но замки и застежки словно срослись с тканью, а ткань — с их кожей и одеждой. Невидимая, непреодолимая сила прижала их лицами к земле. Они превратились в часть этой пещеры, придавленные грузом, который так жаждали унести.
Катя стояла, вжавшись в стену, ни жива ни мертва, превратившись в статую ужаса. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.
Лось медленно, величественно повернул огромную голову. Голубые огни глаз посмотрели прямо на неё. В этом взгляде не было злобы, не было кровожадности. Только древняя, как мир, мудрость, бесконечное терпение и ожидание.
Катя поняла: сейчас её очередь. Суд идет.
Она не взяла ни монетки. Её руки были чисты. Но достаточно ли этого? Достаточно ли просто *не быть вором*?
Вспомнив сказки бабушки, которые та рассказывала ей в детстве, о том, что Лес любит тех, кто делится, кто приходит с добром, она дрожащими руками полезла в карман пуховика.
Там лежал её скромный обед — простой бутерброд с сыром на черном хлебе, завернутый в фольгу, который она так и не успела съесть в школе.
Она развернула шуршащую фольгу. Запах хлеба показался здесь, среди золота, самым вкусным запахом на свете.
— Я... я ничего не брала, — прошептала она, голос дрожал. — Простите нас, Хозяин. За шум, за выстрел, за жадность их... Простите.
Она сделала неуверенный шаг вперед, преодолевая парализующий страх, и положила хлеб на плоский камень прямо перед мордой зверя.
— Угощайтесь. Это всё, что у меня есть. От чистого сердца. Мне чужого не надо.
Лось склонил увенчанную золотом голову. Он втянул ноздрями воздух. От его дыхания пахнуло не зверем, а талой водой, первой весенней хвоей, мокрой корой и озоном после грозы — запахом самой Жизни. Он мягко, одними бархатными губами взял хлеб с камня.
Затем зверь подошел к Кате вплотную. Она зажмурилась, ожидая удара, сжалась в комок, но почувствовала лишь теплое, сухое прикосновение шершавой морды к своей мокрой от слез щеке. Страх исчез мгновенно, словно его смыло теплой волной. В голове прозвучала мысль — ясная, четкая, как звон серебряного колокольчика:
«Иди. Дорога открыта. Ты хранишь память, а память дороже золота. Но помни: кто ищет лишь для себя — теряет всё. Кто отдает последнее — обретает вечность».
Катя открыла глаза и посмотрела на распластанные тела Вадима и Стаса. Они еще шевелились, глухо стонали, но их кожа и одежда уже начинали покрываться серым, каменным налетом, пылью веков. Они медленно превращались в валуны.
— А они? — спросила она вслух, чувствуя жалость даже к ним. — Можно их спасти?
«Они выбрали свою ношу сами. Теперь они будут перекладывать камни в моих недрах, пока не сотрут свою гордыню в пыль. Вечность долгая, времени у них много».
Ледяная стена на выходе осыпалась с мелодичным хрустальным звоном, распадаясь на мириады искр. Сквозь проем хлынул чистый, колючий морозный воздух ночи. Буран стих так же внезапно, как и начался. В разрывах черных туч сияла полная, ослепительная луна, заливая ущелье призрачным серебряным светом.
Катя уже шагнула к выходу, но что-то тускло блеснуло под ногами, в пыли. На полу валялась старинная медная кокарда — позеленевшая от времени, простая, грошовая. Знак лесника Императорской охраны, с вензелем. Вещь без цены для ломбарда, но бесценная для истории.
— Можно? — беззвучно спросила она, оглянувшись на Зверя.
Лось едва заметно кивнул и начал растворяться в темноте штольни, становясь тенью, туманом, легендой.
Катя подняла кокарду, крепко сжала её в кулаке, подхватила свой рюкзак, в котором лежали только папки с документами, и выбежала наружу.
Обратный путь она помнила смутно, отрывками, словно во сне или в бреду. Ей казалось, что она не идет, а летит над сугробами, едва касаясь наста.
Снег, который раньше был рыхлым, зыбким и глубоким, теперь держал её вес, как твердый асфальт.
Лунный свет выкладывал перед ней серебристую тропу, которой не было ни на каких картах. Ветки деревьев сами поднимались перед её лицом, пропуская её, а ветер дул в спину, мягко подталкивая к людям, согревая, а не морозя. Лес принял её. Лес вел её.
Утром, когда холодное зимнее солнце окрасило верхушки сосен в нежно-розовый цвет, Катя, шатаясь от усталости, вышла на поляну кордона лесничества.
На крыльце бревенчатого дома, с широкой снеговой лопатой в руках, стоял высокий молодой парень в форменной зеленой куртке — Алексей. Новый лесничий, недавно приехавший в их глухой район после столичного института по распределению. Он увидел темную фигуру, выходящую прямо из чащи, и замер, не веря глазам.
— Девушка! — он бросил лопату и кинулся к ней, проваливаясь в снег по колено. — Вы откуда?! Живая?!
Катя посмотрела на него усталыми, запавшими, но счастливыми глазами. Сил больше не было. Ресурс тела был исчерпан.
— Я оттуда... — она неопределенно махнула рукой в сторону синих гор. — Там машина... И они...
Ноги подкосились, мир закачался, и она мягко опустилась в его сильные, подхватившие её руки. Темнота, которая накрыла её, была уже не страшной, а теплой, спокойной и безопасной.
Очнулась она на старом диване, укрытая колючим клетчатым пледом. В доме вкусно пахло травяным чаем, сушеными грибами и смолистыми сосновыми дровами, потрескивающими в печи. Алексей сидел рядом на табурете, с нескрываемой тревогой вглядываясь в её бледное лицо.
— Слава богу, — выдохнул он, заметив, что ресницы её дрогнули. — Я уж думал, не очнетесь. Я спасателей по рации вызвал, вертолет запросил. Вы Катя? Мне дядя Паша звонил по спецсвязи, места себе не находит старик. Сказал, вы уехали с какими-то геологами в ночь, в самую бурю.
— Я должна ехать, — Катя рывком села, голова закружилась, перед глазами поплыли круги. — Который час? Комиссия! Усадьба! Я не могу опоздать!
— Тише, тише. Восемь утра. Успеваем. Спасатели будут через двадцать минут, борт санитарный. Они вас подбросят до города, прямо на площадь, я договорился с пилотами. Они мужики нормальные, поймут.
...Спасатели действительно нашли черный джип в ущелье, но только через неделю, когда сошла большая лавина и саперы расчистили доступ к низине. Машина была пуста. Двери распахнуты. Ни тел, ни следов вокруг, ни загадочной пещеры со светом. В том месте, где по описанию Кати был вход, оказался глухой гранитный монолит, заваленный сотнями тонн скальной породы. Геологи сказали — завалу лет триста, не меньше.
Поиски Вадима и Стаса продолжались долго, с собаками и дронами, но абсолютно безрезультатно. Официально их признали пропавшими без вести. Но местные охотники иногда, сидя у костра, шепотом рассказывали, что в районе Волчьего распадка в лунные ночи видели две странные, сгорбленные, оборванные фигуры. Они бессмысленно перетаскивали тяжелые валуны с места на место, стонали и с диким воем прятались в норы от человеческих глаз.
Заседание комиссии прошло успешно. Катя успела. Она вошла в стерильный кабинет, бледная, с царапинами на лице, в чужой куртке лесничего, но с таким яростным огнем в глазах, что вальяжные чиновники притихли и отложили телефоны. Она положила на полированный стол папку с чертежами и ту самую медную кокарду, покрытую патиной.
— Это доказательство, — сказала она тихо, но её услышали все. — Эта земля хранит историю. А история — это не только бумага и печати. Это дух. Это корни. И рубить их — грех.
Кокарда, после экспертизы, оказалась редчайшим артефактом конца XIX века, принадлежавшим личному лесничему графа, который, по легенде, и посадил тот самый уникальный бор вокруг усадьбы. Это стало последней каплей, перевесившей чашу весов. Усадьба получила статус памятника регионального значения. Снос отменили, инвестора выгнали.
Прошло полгода. Лето залило поселок буйной зеленью, ароматом клубники и лиловыми волнами иван-чая. Усадьбу Астахова начали реставрировать: весело звенели топоры, пахло свежей стружкой, олифой и краской. Вокруг дома разбили парк, расчистили аллеи, и теперь там гуляли мамы с колясками, а старики играли в домино. Дом ожил, задышал.
Катя стояла на веранде обновленного дома, щурясь от солнца, и наблюдала, как рабочие восстанавливают резной конек крыши — точно такой, как на старых чертежах.
Рядом с ней стоял Алексей. За эти месяцы они стали неразлучны. Он помогал ей с документами, возил стройматериалы на своем стареньком УАЗике, ругался с подрядчиками и просто был рядом, когда опускались руки. Та страшная ночь в лесу не только спасла усадьбу, но и соединила две одинокие души, дав начало новой истории.
— Знаешь, — задумчиво сказал Алексей, обнимая её за плечи и глядя вдаль. — Иногда мне кажется, что тот Лось, про которого ты рассказывала... ну, тогда, в бреду после аварии... что он специально вывел тебя ко мне. Знал, к кому вести.
Катя улыбнулась загадочной улыбкой Джоконды и неосознанно коснулась пальцами маленького медного медальона — той самой кокарды, которую теперь носила на серебряной цепочке как оберег. Она-то знала точно, что это был не бред.
— Тайга знает, что делает, Леша. Она мудрая. Она забирает лишнее — жадность, гордыню, злобу. Но всегда отдает то, что действительно нужно человеку.
Она посмотрела на лес, синеющий на горизонте бескрайним морем. Там, в непроходимой, таинственной глубине, среди вековых кедров и елей, по-прежнему жил Дух, вечный Хозяин, охраняя свои проклятые сокровища от тех, кто измеряет жизнь весом желтого металла. Но Кате нечего было бояться. Она свой главный урок усвоила навсегда: самое дорогое богатство в мире — это любовь, память и чистая совесть. И этот клад никто, даже вечность, не сможет у неё отнять.