На своем дачном участке под Ленинградом Игорь Дмитриев не просто копался в грядках - он входил в образ дачника. Надевал специальную "дачную" шляпу, куртку, сапоги - всё чистое, подобрано с иголочки, словно сейчас прозвучит команда "Мотор!". В этом виде он с умным видом щеголял по дачному участку и поливал огород, хотя в вопросах садоводства был абсолютно беспомощен. Однажды актер прибежал к своему лучшему другу и соседу Олегу Белову с горящими глазами: он нашёл на местной помойке невероятной красоты растение и решил немедленно пересадить его к себе в палисадник.
"Ты только посмотри, какой интересный цветок!" - восхищался Дмитриев.
Белов взглянул на находку и схватился за голову. В руках "князя советского экрана" был гигантский борщевик - ядовитый сорняк, с которым безуспешно боролись все окрестные колхозы.
И так с Дмитриевым было всегда. Когда он впервые появился в буфете "Ленфильма" в 1967 году, жующие котлеты коллеги замерли. Посреди советского общепита стоял человек, сошедший с дореволюционной фотографии: безупречный костюм, прямая спина, хорошие манеры.
Ирония судьбы заключалась в том, что этот рафинированный аристократ, потомок фрейлины Анны Шерер, на самом деле был главным хулиганом актерского цеха, способным на розыгрыши, от которых у директоров киностудий дергался глаз.
В огромной ленинградской квартире, ставшей к концу тридцатых годов коммунальной, у семьи Дмитриевых оставалось несколько комнат. У входа в каждую из них стоял небольшой чемодан. Внутри лежал набор предметов первой необходимости: шерстяные носки, сменное бельё, зубная щетка. Эти чемоданы были нужны на тот случай, если кого-то арестуют. Впрочем, в тридцать седьмом году в их доме старались не произносить страшного слова "арестовали". Говорили более мягко: "взяли". Взяли соседей из шестнадцатой квартиры, взяли кого-то со второго этажа.
Игорь рос без отца - тот ушел из семьи, когда сыну едва исполнился год. Его заменил отчим, инженер-геолог Николай Михайлович, работавший в тресте "Алтайредмет" на добыче стратегически важных металлов. Но однажды "взяли" и его. Он сгинул в лагерях и домой больше не вернулся. Вскоре "взяли" и маму Игоря, балерину мюзик-холла Елену Таубер. К счастью, её заключение продлилось всего несколько месяцев, и она вернулась к сыну.
Воспитанием мальчика в основном занимались бабушки и дедушки. Один из дедов, бывший царский офицер-кавалерист, ещё до войны успел преподать внуку главные уроки - не столько этикета, сколько человеческого достоинства. Зимой, выходя на прогулку, дед в своей богатой шубе неизменно останавливался у ворот, чтобы поздороваться за руку с дворником-татарином Ибрагимом и расспросить о здоровье его жены и детей. "Если видишь как человек трудится на благо нашего общества - будь добр его поприветствовать, а ещё лучше - поблагодарить" - говорил мудрый дед внуку. Когда бабушка пыталась похвалить кого-то из знакомых, называя его "порядочным человеком", дед морщился: "Таня, почему ты возводишь порядочность в достоинство? Это элементарное качество, за него не хвалят".
Этот же дед водил маленького Игоря на Петроградскую сторону, на кладбище царских лошадей. Старик с гордостью показывал внуку огромные гранитные плиты с надписями вроде "Жеребец двора Его Величества". Позже это место сравняли с землей - советские власти сочли неуместным, что царь хоронил своих коней с почестями, которых были лишены миллионы людей, сброшенных в общие могилы.
В анкетах Игорь Дмитриев долгое время писал "из крепостных", но позже, когда времена изменились, с удовольствием указывал: "из дворян". Семейная легенда гласила, что его прапрабабушкой была та самая Анна Павловна Шерер, с описания салона которой начинается "Война и мир" Толстого. Сын Шерер якобы согрешил с дворовой девушкой, и юношу, по условиям того времени, забрали в дворянский дом. В итоге в жилах Дмитриева смешался густой коктейль из англосаксонской, русской и еврейской крови.
Война забросила семью Дмитриевых в эвакуацию в Пермскую область. Там Игорь увлекся театром настолько, что школу так и не закончил. Это могло поставить крест на поступлении в вуз, если бы не природная изворотливость, которая позже прославит его как мастера розыгрышей. Узнав, что в местном авиационном институте случился пожар, уничтоживший весь архив, юный Дмитриев явился туда и безапелляционно потребовал выдать дубликат своего якобы сгоревшего аттестата. Ему поверили и выписали бумагу. С этим липовым документом, но с абсолютно настоящим талантом он отправился в Москву и поступил в Школу-студию МХАТ.
Москва послевоенных лет встретила юного авантюриста с липовым аттестатом голодом и холодом, но Игорь забывал о всех проблемах, когда находился в стенах Школы-студии МХАТ. Это был олимп, где по коридорам ходили живые легенды. Занятия вели "великие старики": Качалов, Таиров, Ольга Книппер-Чехова. Студенты смотрели на них как на божеств, ловили каждое слово, а по вечерам бежали в театр. Денег на билеты не было, поэтому они тайком пробирались на бельэтаж, расстилали на ступеньках газеты и книжки и смотрели спектакли оттуда, впитывая магию сцены.
Именно в аудиториях МХАТа Дмитриев получил два урока, которые определили его характер на всю жизнь. Великий мхатовец Иван Москвин однажды сказал ему: "Настоящий артист должен до конца дней оставаться шалопаем". Эту заповедь Игорь Борисович чтил свято, сохраняя в глазах хулиганский блеск даже в глубокой старости.
Второй урок был куда жестче. Преподаватель Иван Кудрявцев, глядя на молодого студента, пророчески заметил: "Ты будешь актером, Игорь. У тебя есть данные - внешние, голосовые, интеллектуальные. Но это случится только если ты воспитаешь в себе невосприимчивость к ударам судьбы, как боксер на ринге". Кудрявцев объяснял: если боксер будет реагировать на каждый удар так же, как обычный человек, которому дали по физиономии на улице, он проиграет бой. Вот, мол, и актёр должен держать удар.
Дмитриев слушал, кивал, но ещё не знал, как скоро ему придется применить этот навык.
После учебы Игорь Дмитриев вернулся в родной Ленинград и поступил в Театр имени Комиссаржевской. Там быстро поняли: перед ними - готовое амплуа. Благородные рыцари, великие князья, соблазнители, иностранцы - пожалуйста. А вот роли партийных вождей ему не давали - порода подводила, слишком уж аристократичное лицо.
Он прослужил в этом театре семнадцать лет верой и правдой. Казалось, так будет всегда. Но в один день его жизнь перевернулась из-за нелепости. Дмитриев позволил себе неслыханную вольность - полетел к друзьям в Италию. Дирекция требовала, чтобы он вернулся загодя, до открытия сезона. А Игорь, наслаждаясь прогулками по Европе, прилетел день в день, практически к началу спектакля.
Спектакль не был сорван, но простить такое поведение руководство не могло - раз сказали приехать раньше, значит, должен был приехать раньше. Зарвавшийся худрук уволил артиста с формулировкой: "Вы - неблагонадёжный артист". Это был тот самый нокдаун, о котором предупреждал учитель Кудрявцев. Театр был для Дмитриева всем - домом, любовью, смыслом жизни. Оказавшись на улице, он впал в депрессию, не знал, что делать и куда идти.
Спасение пришло неожиданно: директор "Ленфильма" Илья Киселев, узнав о его беде, сказал: "Давай к нам в штат!". Так театральный изгнанник стал звездой киностудии, и началась совсем другая глава его биографии - полная запоминающихся ролей и бесконечных киноэкспедиций.
В кино Игорь Дмитриев ворвался с той же одержимостью, с какой раньше служил театру. Для него не существовало проходных эпизодов. Если уж играть, то так, чтобы сам режиссёр аплодировал.
Когда Ян Фрид утвердил его на роль великого князя в картине "Прощание с Петербургом", в сценарии была сцена игры на виолончели. Обычно актеры в таких случаях просто водят смычком по воздуху, а звук накладывается при монтаже. Дмитриев же потребовал выписать ему инструмент домой. Он нашел ноты песни, которая должна была звучать в кадре, нанял педагога и разучил партию так, чтобы пальцы попадали в нужную аппликатуру. На съемке оператор, желая облегчить задачу, сказал: "Игорь, не волнуйся, я сниму так, что рук видно не будет". Дмитриев побагровел и закричал: "Ты с дуба рухнул? Как это "будет не видно"?! Снимай руки крупным планом!". В итоге в фильм вошли именно его руки, безупречно играющие на виолончели.
Такой же напор он проявил, пробиваясь в "Тихий Дон" к Сергею Герасимову. Дмитриев бредил ролью дворянина Листницкого, но конкуренция была бешеной. Придя на собеседование к мэтру, актёр, посреди разговора, вдруг выложил на стол пять старинных пенсне, которые неделю скупал по всем ленинградским комиссионкам и блошиным рынкам. "Сергей Аполлинариевич, давайте пройдемся по фактуре", - деловито предложил он опешившему режиссеру. - В каком пенсне Листницкий должен быть в этой сцене? Мне же нужно готовиться". Герасимов включился, начал рассматривать реквизит, и вопрос с утверждением на роль решился сам собой. Своего Листницкого Дмитриев сыграл не как карикатурного злодея-соблазнителя, а как тонкого психолога, нащупавшего уязвимые струны в душе Аксиньи.
На площадке он мог спасти любую ситуацию, даже самую абсурдную. Во время съемок "Летучей мыши" в Петропавловской крепости произошел конфуз. В кадре - кареты, дамы в кринолинах, фраки, бомонд. Звучит команда "Мотор!", и тут запряженный жеребец, очевидно, вдохновленный красотой момента, демонстрирует своё "мужское естество". Съемку останавливают, ждут, когда жеребец успокоится. Как только начинают снова - история повторяется. Режиссер мрачнеет, настроение на площадке хуже не куда. И тут выбегает Дмитриев и кричит режиссёру: "Безобразие! Вы должны были подготовиться! Гримеры есть на площадке?". "Есть, но чем они помогут?" - отвечает тот. "Как чем? Пусть возьмут и всё там у коня загримируют!". Группа полегла от хохота, напряжение спало, и сцену наконец сняли. А сам Дмитриев в этом фильме придумал своему герою, директору тюрьмы, картавое "ко-фю-ю-ю", которое потом цитировала вся страна.
Зрители были уверены: такой мужчина - галантный, ироничный, с бархатным голосом - наверняка ловелас, меняющий женщин как перчатки. Он и сам подливал масла в огонь, утверждая, что артистам необходимы служебные романы. "Я пережил влюбленность с партнершей в спектакле "Иду на грозу", - признавался он. - По сюжету герои любили друг друга, и мы тоже увлеклись. Но уже на следующем спектакле я был влюблен в другую. Это естественно для артистов".
Однако в реальности никаким ловеласом он не был. Свою будущую жену Ларису он знал ещё со школы - они были одноклассниками. Никаких долгих романтических осад и серенад под окнами не было. Всё решил один поход в тир в парке. Они гуляли, дурачились, и зашли пострелять. Лариса взяла винтовку и начала выбивать мишени одну за другой. Игорь, решив подначить подругу, бросил: "Ты так целишься, будто от этого судьба зависит". "Может, и зависит", - ответила она. "Ну тогда если попадешь вон в те три движущиеся мишени, я на тебе женюсь!".
В мишени было очень сложно попасть, но Лариса запросто уложила все три. Дмитриев был человеком слова: сказал - сделал. Вскоре они пошли в ЗАГС. Этот брак, начавшийся с пари, продлился более тридцати лет.
Квартира Дмитриевых на Черной речке жила по особому уставу, где быт причудливо переплетался с театром. Тон в доме задавала мама актёра, Елена Ильинична Таубер. Бывшая балерина (хотя в этой профессии, как известно, бывших не бывает), она до последних дней сохраняла горделивую осанку, которую передала сыну. Она была эффектной, светской дамой, которую даже внук звал исключительно по имени и отчеству - Елена Ильинична. Игорь её боготворил, и когда она появлялась в первом ряду Дома кино на премьерах сына, это было событие не меньшего масштаба, чем сам фильм.
Жена Лариса была полной противоположностью маме Дмитриева. Земная, спокойная, часто с сигаретой в зубах, она работала редактором на "Ленфильме" и смотрела на эксцентричные выходки мужа с ироничным снисхождением. Она не любила готовить и вести хозяйство, но именно она была якорем, который удерживал Дмитриева на земле, когда его заносило в облака.
А заносить его могло даже на собственной кухне. В редкие выходные Игорь надевал фартук и торжественно объявлял: "Сейчас я приготовлю к чаю шарлотку!". Это было не приготовление еды, а моноспектакль. Он тщательно нарезал яблоки, священнодействовал с тестом и посыпал пирог сахарной пудрой так, словно гримировал лицо перед выходом на сцену. Кроме шарлотки он, правда, ничего готовить не умел, но этот единственный номер исполнял шикарно.
Двери их дома никогда не закрывались. Друг семьи актер Олег Белов, переживая периоды "межженья", месяцами жил у Дмитриевых на диване в гостиной. Лариса со вздохом представляла его знакомым и друзьям: "А это Олег, наш долгожитель". Вечерами, после десяти, квартира оживала: накрывался стол, собирались компании, и Игорь превращался в тамаду, способного заставить хохотать любого.
Сын Алеша рос в этой атмосфере личностью самодостаточной и совершенно не похожей на отца. Игорь мечтал сделать из наследника спортсмена, покупал футбольные мячи, боксёрские перчатки, теннисные ракетки, но мальчик был худеньким, болезненным и к спорту равнодушным. Его характер проявился уже в первом классе. Когда родители устроили праздник в честь начала учебы - с цветами, гостями и поздравлениями, - новоиспеченный школьник мрачно посмотрел на всё это великолепие, отошел к окну и выдал: "Весело вам? А у меня вот фиговое настроение...".
Дмитриеву, как работнику "Ленфильма", выделили крошечный участок на болоте. Любой другой на его месте и ездить бы туда не стал, но Игорь подошёл к вопросу с привычным артистическим размахом. Он договорился с соседней воинской частью, и по утрам старшина водил солдат на участок народного артиста... удобрять землю. В прямом и переносном смысле - солдаты возили песок и чернозем, превращая топь в сад.
Садовод из Дмитриева был никакой, но очень упрямый. Когда Олег Белов, выросший в сибирской глубинке, пытался давать советы, Игорь краснел от злости. Однажды, когда Белов поторопил его со сбором клубники, чтобы та не переспела, Дмитриев устроил скандал: "Почему ты мной помыкаешь? Я не обязан делать, как ты сказал!". "Игорь, ты звезда экрана, но в клубнике ты ничего не смыслишь!" - кипятился друг. "Нет, это я разбираюсь в клубнике, а ты дуб дубом!" - парировал актер. Потом он дулся минут десять, но быстро отходил и вёл гостя любоваться своими любимыми пионами и махровой сиренью.
Если в быту Дмитриев порой напоминал капризного ребенка, то в искусстве розыгрыша он был злым гением. Его шутки не ограничивались безобидным юмором - это были многоходовые комбинации, требовавшие режиссуры, реквизита и стальных нервов. День, когда он никого не разыграл, Игорь Борисович считал прожитым зря.
Однажды Дмитриев позвонил Олегу Белову и взволновано сказал: "Олег, срочно приезжай! У меня в гостях продюсер из Африки, ищет актера с русопятой внешностью, я тебя порекомендовал!". Белов примчался и увидел за столом колоритную чернокожую даму в ярком платье и её юную дочь. Дама говорила исключительно по-английски, Игорь переводил.
Белов, представляя себя международной звездой, распушил перья. Он начал ухаживать за гостьями, травил байки, а потом, войдя в раж, схватил гитару, спел и даже сплясал "Камаринскую". Когда "продюсер" встала произносить тост, Белов замер в ожидании подписания контракта.
"Как я рада, что попала в этот дом и познакомилась с такими прекрасными актерами", - начала она на чистейшем русском языке. - Я ведь и сама родилась в СССР...". Повисла немая сцена. "Продюсером" оказалась приятельница Дмитриева, мама будущей телеведущей Елены Ханги. Игорь, глядя на удивлённое лицо друга, хохотал до слёз.
Не жалел он и великих. Когда Алиса Фрейндлих во время лодочной прогулки уронила в воду модные очки, она была безутешна. Через несколько дней актриса получила посылку со штемпелем города Балахна. Внутри лежало письмо от пионеров: "Дорогая Алиса Бруновна! Мы узнали о вашей беде, нырнули и нашли!". Растроганная Фрейндлих развернула сверток и увидела чудовищные, поломанные очки, смотанные синей изолентой, которые, как выяснилось, Дмитриев купил в магазине "Оптика" и специально испортил. Спустя пару дней актрисе пришло второе письмо: "Ой, извините, это очки тёти Маши, верните их, пожалуйста".
Но самой рискованной была шутка с известным актером-евреем (по слухам, это был Михаил Козаков, хотя сам Дмитриев фамилию скрывал). Игорь отправил ему письмо якобы от израильских поклонников. Те писали, что видели артиста по ТВ на праздновании Хануки и были поражены его мастерством. "Мы знаем, что вы не только гениально играете, но и прекрасно делаете обрезание. Нашему внуку нужна операция. Скажите, сколько это стоит, но, пожалуйста, не дороже, чем ваш съемочный день". Получатель письма в бешенстве звонил Дмитриеву и жаловался: "Ты представляешь, какие идиоты? Нет, я понять не могу, с чего они вообще взяли, что я умею делать обрезание!?". Игорь катался по полу, задыхаясь от смеха.
За этим фейерверком веселья мало кто из коллег замечал, что происходило в семье самого Игоря Дмитриева. Его сын Алексей вырос и поступил в Ленинградский университет на восточный факультет. Он изучал редкий язык телугу и после третьего курса отправился на стажировку в Индию. Домой он должен был вернуться через месяц. Но в назначенный день самолет приземлился без него. Алексей исчез. Как в воду канул.
Сначала актёру звонили из университета: "Где ваш сын?". "Вы его отправили, вы и ищите!" - переходя на крик отвечал Дмитриев, хотя сам места себе не находил и уже готов был отправиться в Индию. Но поехать в чужую страну не дали сотрудники КГБ. Его, народного любимца, часами допрашивали люди с ледяным взглядом, пытаясь выяснить детали побега. Но Дмитриев действительно ничего не знал. Он не боялся за карьеру или звания - он панически боялся, что сын попросту погиб. От неизвестности у актера случился нервный срыв. Он жил с мыслью, что больше никогда не увидит своего ребенка.
Правда вскрылась неожиданно. Актриса Людмила Чурсина, вернувшись с кинофестиваля в Индии, тайком передала Дмитриеву весточку: она видела Лешу. Он жив, здоров, но возвращаться в СССР не собирается. Спонтанное решение остаться за границей превратило его в "невозвращенца" - клеймо, которое ложилось тенью на всю семью. Алексей перебрался в США, фиктивно женился на американке, получил гражданство и начал новую жизнь, пока его отец в Ленинграде судорожно пил валерьянку.
Увидеть сына Игорь смог только через много лет, когда пал "железный занавес". Но воссоединение принесло новую потерю. Жена Лариса приняла решение эмигрировать к Лёше в Америку. Она устала от советской безнадеги и хотела быть рядом с сыном и внуками. Дмитриев остался один. Формально они не разводились, постоянно созванивались, но семьи как таковой больше не было. Лариса ушла из жизни в Штатах в конце 90-х, на десять лет раньше мужа. Игорь Борисович тяжело переживал её уход. Сын звал его к себе, но жить в Америке актёр категорически отказывался.
Когда Лариса улетела в Штаты, квартира на Черной речке опустела. Друзья уходили один за другим, у живых были свои заботы: кто-то воспитывал внуков, кто-то болел, кто-то эмигрировал. Дмитриев панически боялся одиночества. Вечера, когда телефон молчал, а в пустой гостиной не для кого было накрывать стол, становились пыткой. Казалось, финал его жизни будет печальным и одиноким, но тут судьба, словно опытный драматург, ввела в пьесу нового персонажа.
В доме появился Виталий - молодой парень, которого Игорь представлял всем как племянника. На самом деле родство было дальним - "седьмая вода на киселе", но душевной близости это не мешало. Виталий проходил службу в армии в Северодвинске и там же оказался его знаменитый родственник, который приехал на гастроли. Они встретились, поговорили по душам, хотя раньше толком и не общались. После того, как Виталий прошёл армейскую службу, Дмитриев перевез парня в Петербург, помог с образованием, и тот стал его главным помощником.
Виталий взял на себя все: он драил квартиру до блеска, готовил, следил за гардеробом и учил с дядей роли. Он избаловал стареющего актера настолько, что стоило Игорю Борисовичу мечтательно протянуть: "Что-то мы давно драников не ели...", как на кухне уже дымилось любимое блюдо. Близкие были уверены: если бы не этот парень, Дмитриев не дожил бы до своего восьмидесятилетия.
Именно племянник выхаживал артиста после первого инсульта. Самым страшным ударом для человека, чей голос был инструментом, стала потеря речи. Дмитриев говорил медленно, с трудом подбирая слова, и страшно стыдился своей беспомощности. Виталий был неумолим: заставлял тренироваться, читать вслух, писать. Лучший друг актёра, Олег Белов, никуда не пропал, хоть из-за своих забот и общался с Дмитриевым намного реже, нежели раньше. Он тоже помогал артисту восстанавливаться после инсульта, советуя: "Не спеши, построй фразу сначала в голове, потом произноси". И речь понемногу возвращалась.
Даже будучи больным, Дмитриев отказывался сдаваться. Он продолжал работать, пока хватало сил. Одной из последних его работ стала роль в фильме "Вдали от бульвара Сансет", где он сыграл престарелого режиссера Григория Александрова. Сценарий настолько потряс актера, что он, читая его, трижды плакал. А незадолго до конца он поехал в Киев на Булгаковский фестиваль, где читал главы из "Мастера и Маргариты". Это был его последний выход к большой публике.
Свой последний день рождения он отметил в узком кругу: актриса Светлана Крючкова, Олег Белов, Виталий и, собственно, сам именинник. Они выпивали, шутили и смеялись, как в лучшие времена.
Игорь Дмитриев ушёл из жизни 25 января 2008 года. Прощание проходило в Театре комедии. Гроб стоял прямо на сцене - там, где прошла большая часть его жизни. Когда толпа схлынула, Олег Белов подошёл к другу и остался с ним один на один. Он смотрел на спокойное, красивое лицо и ловил себя на иррациональной, совершенно глупой мысли: "Игорь, встань! Хватит притворяться!". Казалось, сейчас он откроет глаза, подмигнет и скажет, что это очередной грандиозный розыгрыш, или выяснится, что в гробу на самом деле кукла, а сам он ждёт всех в буфете.
Но, конечно, это был не розыгрыш. Рядом рыдал Виталий - после ухода дяди он прожил совсем недолго, словно выполнил свою миссию на этой земле. Актера похоронили на Серафимовском кладбище, рядом с мамой и бабушкой, как он и просил. На семейной могильной плите появилось третье имя, для которого там давно было оставлено место.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!