Трава «не даётся»
Утро было из тех, что пахнут мокрой землёй и вчерашним дождём. Трава на лугу блестела, как стеклянные нитки, и вся деревня будто бы ещё не проснулась: только редкие окна — тёплые квадраты, да петух за оврагом докукарекивает своё «вставай».
Павел вышел со двора, поправил кепку и тяжело вздохнул — впереди был целый день косовицы.
— Ну что, красавица, — сказал он, глядя на траву. — Сейчас посмотрим, кто кого.
«Красавица» — это он про траву сказал. Про косу — не сказал бы. Коса у него была старая, ещё от отца осталась, рукоять гладкая, натёртая руками так, что будто лаком покрыта. Раньше эта коса пела: раз — и полоса ложится, два — и ещё. Но теперь… теперь она будто обижалась.
Он попробовал первый взмах — и сразу услышал этот неприятный, сухой звук, будто кто-то пилит мокрую верёвку.
— Не даётся, — зло сказал Павел и сплюнул в сторону. — Стоишь тут, как барин… а она — не даётся.
Трава, конечно, молчала. Лежала себе, шуршала на ветру и сияла так невинно, что Павлу от этого стало ещё досаднее.
Сзади хлопнула калитка. Вышла Ольга — жена. Накинула на плечи тонкую кофту, волосы собрала в хвост, как собирают мысли, когда времени мало.
— Ты опять без завтрака? — спросила она тихо — без упрёка, скорее с тревогой.
— Потом, — отмахнулся Павел. — Пока роса — надо успеть.
Ольга посмотрела на косу. На лезвие. На то, как Павел берёт её — привычно, уверенно, но рука слегка напряжена, будто заранее ждёт сопротивления.
— Ты бы наточил, Паш.
— Некогда мне точить, — раздражённо ответил он. — Дел полно.
Ольга хотела добавить что-то ещё — что «дел полно» всегда, и от одной заточки мир не рухнет. Но промолчала. Она знала: если Павел уже упёрся, спором его не сдвинешь. Лучше потом — накормить, дать выдохнуть, спокойно поговорить.
Он пошёл на луг, туда, где трава стояла густая, выше колена, и где любая коса должна была идти как по маслу.
А его — не шла.
«Некогда»
Павел махал и махал. Через раз лезвие цеплялось, рвало траву клочьями, оставляло неровные, рваные полосы. Плечо начало ныть уже через двадцать минут, а через час спина стала такой тяжёлой, будто в неё налили свинца.
Он ругался тихо, сквозь зубы — не потому что стеснялся, а потому что ругань тоже требует сил.
— Да что ж ты… — говорил он траве. — Да что ж ты за упрямая…
Солнце поднялось выше. Роса ушла. Трава стала суше, жестче, и коса ещё сильнее начала «затыкаться».
Павел сделал паузу, вытер лоб рукавом и вдруг услышал позади шаги.
— Паш, — позвал сосед, Николай. — Ты чего её мучаешь-то?
Николай был из тех людей, которые говорят мало, но если уж сказал — значит, точно по делу. У него во дворе всегда было аккуратно: поленья сложены ровно, инструменты на своих местах, а на крыльце — лавка, которую он сам же и сделал, и на ней все почему-то любили сидеть.
Он подошёл ближе, прищурился на лезвие.
— Тупая она у тебя. Дай, наточу.
Павел будто бы даже обрадовался на секунду — не помощи, а тому, что нашёлся виноватый: коса тупая. Значит, не он «слабый», значит, не руки «не те».
Но радость тут же сменило упрямство, как бывает у взрослых мужчин: легче признать поломку, чем признать усталость.
— Некогда, Коль, — сказал Павел. — Видишь, сколько надо? Сейчас ещё полдня — и управлюсь.
Николай повёл бровью.
— Полдня ты уже оставил.
— Ну и что? — вспыхнул Павел. — Я работаю.
Николай не стал спорить. Только вздохнул и сказал неожиданно мягко:
— Ты не работаешь, Паш. Ты воюешь.
Павел хотел огрызнуться, но слова где-то застряли. Потому что это было похоже на правду. Вот он стоит — и не косит, а будто доказывает траве что-то личное.
— Ладно, — буркнул Павел. — Иди, Коль. Я сам.
Николай пожал плечами.
— Твоё дело. Только смотри: коса тупая — и день тупой будет.
Николай ушёл, а Павел подумал: слово «тупая» будто про весь его день. Всё шло тяжело, через силу — и чем больше он упирался, тем тяжелее становилось.
Но он продолжил.
День, который выжал до капли
К обеду Павел уже не чувствовал рук. Они были как две отдельные чужие вещи: держат косу, двигаются, а внутри — пусто. Спина горела, колени дрожали. В голове стучало одно и то же: «ещё чуть-чуть». И, как назло, «чуть-чуть» не кончалось.
Ольга принесла ему воду в старой алюминиевой кружке и кусок хлеба с салом. Она шла по траве осторожно, будто по стеклу.
— На, — сказала она.
Павел жадно выпил, не отрываясь.
— Ты чего такой… — начала Ольга и осеклась.
Потому что Павел был не «такой», он был какой-то другой: лицо серое, глаза злые и усталые, как у человека, который давно не спал, хотя ночью лежал в кровати.
— Нормально, — соврал Павел. — Просто жара.
— Какая жара, Паш? — тихо ответила Ольга. — Солнце только вышло из-за туч.
Он отвернулся, будто её слова могли его прижечь сильнее, чем солнце.
— Я сказал — нормально.
Ольга не стала спорить. Она давно поняла: спор с упрямством — как спор с ветром. Ничего не докажешь, только устанешь. Она положила рядом хлеб и сало, посмотрела на косу.
— Она правда тупая, — сказала она почти шёпотом. — Я же вижу. Ты мучаешься.
Павел сжал зубы.
— Нормально мне…
Он не договорил. Потому что в этот момент лезвие снова зацепилось, Павел дёрнул, и резкая боль прострелила плечо так, что он на секунду задержал дыхание.
Ольга шагнула ближе.
— Паша.
— Иди домой, — хрипло сказал он. — Пожалуйста.
Это «пожалуйста» у Павла звучало редко. Оно было не про вежливость — про то, что ему страшно показать себя слабым.
Ольга ушла, а Павел остался. И весь день, как в дурном сне, повторял одно: мах — зацеп — рывок — злость.
К вечеру он дотянул до края луга и понял, что сделал меньше половины того, что хотел. И понял это так ясно, что на секунду даже перестал злиться. Просто пусто стало.
Он пошёл домой, волоча косу за собой. Сапоги были мокрые внутри, хоть роса давно ушла — просто ноги вспотели от работы. Руки дрожали.
— Ну что? — спросила Ольга у калитки.
Павел хотел ответить привычное «нормально», но вместо этого сел на ступеньку и уставился в землю.
— Я завтра добью, — сказал он глухо.
— Завтра… — повторила Ольга. — Паш, ты сейчас поешь хоть.
Он поднялся, сделал шаг — и вдруг как будто «выключился». Не упал, нет. Просто сел снова, потому что ноги не держали.
— Я сейчас… — прошептал он.
— Ты не сейчас, — сказала Ольга и в голосе её прозвучало что-то такое, от чего даже самый упрямый мужчина начинает слушать. — Ты уже.
Она помогла ему подняться, довела до дома. За столом Павел не ел, а клевал, как птица. Потом лёг на кровать — и не смог подняться. Даже чтобы снять сапоги. Ольга сняла сама.
Он лежал, смотрел в потолок и вдруг очень тихо сказал:
— Трава… не даётся.
Ольга села рядом.
— Не трава, Паш. Не трава.
Но он уже закрывал глаза.
Ночь и разговор
Ночью Павел проснулся от того, что болело всё. Не «спина» и не «плечо», а просто — всё тело, как одна сплошная боль. Он попытался перевернуться — и застонал.
Ольга, как будто ждала, тут же поднялась.
— Воды?
Павел кивнул. Пока она наливала, он смотрел, как её босые ноги ступают по полу, как она тихо двигается, будто боится разбудить не его — а его гордость.
Она протянула кружку.
— Паш… — начала она.
Он заранее напрягся.
— Не надо, Оль.
Она замолчала. Потом всё же сказала:
— Я не ругать. Я… переживаю.
Павел поставил кружку на тумбочку, закрыл глаза.
— Мне стыдно, — признался он неожиданно. — Ты понимаешь? Стыдно, что я не смог. Что… я как будто слабый.
Ольга долго молчала. Потом накрыла его руку своей — тёплой, лёгкой.
— Слабый — это когда ты не видишь. А ты видишь, Паш. Просто… упёрся.
— Я хотел быстрее, — прошептал Павел. — Я думал, если сейчас не сделаю, потом вообще не сделаю.
— Так ты и не сделал, — сказала Ольга тихо.
Это не было упрёком. Это было констатацией — такой спокойной, что Павел вдруг почувствовал, как внутри что-то отпускает.
— Завтра наточу, — сказал он.
— Завтра не героизм нужен, — ответила Ольга. — Завтра нужен ум.
Павел усмехнулся, но усмешка вышла кривой.
— Николай так сказал бы.
— Николай просто умеет вовремя остановиться, — сказала Ольга.
Павел снова закрыл глаза. И, засыпая, подумал не о траве, а о том, как странно устроена эта жизнь: ты бежишь, потому что «некогда», а потом лежишь, потому что уже совсем не можешь.
Камень для заточки
Утро выдалось пасмурным и спокойным. Петух где-то кукарекал, но издалека, а солнце не било в глаза — небо было затянуто лёгкой дымкой, и свет стоял ровный, сероватый.
Павел сел на край кровати и понял, что вчерашняя боль никуда не делась, но стала другой — не острой, а предупреждающей. Тело будто говорило: «Давай без глупостей. Я у тебя одно».
На кухне Ольга ставила на стол чайник.
— Как ты?
— Живой, — сказал Павел и сам удивился, что сказал это без привычной злости.
Он выпил чай, съел кашу — впервые за долгое время не на бегу. Потом вышел во двор и увидел косу, прислонённую к сараю. Лезвие было серое, как вчерашний день.
У лавки уже сидел Николай. Как будто знал, что Павел выйдет.
— Ну? — спросил он.
Павел почесал затылок, помолчал.
— Есть камень?
Николай не улыбнулся торжественно, не сказал «а я говорил». Просто встал, молча принёс точило.
— Садись.
Павел сел на лавку. Николай устроился рядом. Показал, как держать лезвие, как вести камень — не спеша, ровно, будто гладить.
— Слышишь звук? — спросил Николай.
Павел прислушался. Звук был чистый, ровный, как шорох бумаги.
— Это значит — идёт, — сказал Николай. — А вчера у тебя был скрип. Скрип — это всегда беда.
Павел усмехнулся.
— Ты философ, Коль.
— Я просто люблю, чтобы инструмент работал, — ответил Николай. — Потому что если инструмент не работает, начинает работать человек. А человек не железный.
Павел кивнул. И вдруг сказал то, что вчера не мог бы сказать ни за что:
— Я вчера… как дурак.
Николай пожал плечами.
— Все мы иногда как дураки. Главное — не жить так постоянно.
Павел закончил точить. Провёл пальцем по лезвию осторожно — и почувствовал, что оно стало другим: тонким, живым, будто проснулось.
Ольга стояла в дверях и смотрела. Не вмешивалась, не командовала. Просто смотрела так, будто в этот момент Павел точит не косу — а себя возвращает.
Он заметил её взгляд и неожиданно смутился.
— Пойду, — сказал он.
— Возьми воды, — ответила Ольга. — И поешь потом.
— Поем, — тихо пообещал Павел.
Полдня, которые стали лёгкими
На лугу трава всё ещё стояла высокая, но теперь она не казалась врагом. Она была просто травой.
Павел сделал первый взмах — и услышал другой звук: мягкий, певучий. Полоса легла ровно, красиво, как будто кто-то расстелил зелёный ковёр. Второй взмах — и ещё.
Он остановился, улыбнулся сам себе, как мальчишка, у которого наконец-то получилось.
— Вот же… — прошептал он. — Вот же как.
И работа пошла. Не «война», не «доказательство», а нормальная работа — когда ты чувствуешь, что контролируешь, а не бьёшься лбом.
Павел косил и понял, что ему даже нравится. Да, спина ещё напоминала о себе, но не кричала. Руки работали ровно. Дыхание было спокойным.
Он успевал останавливаться, пить воду, вытирать лоб, смотреть на небо. Вчера он даже не видел, какое оно — сегодня голубое, с тонкими облаками, похожими на размазанный мел.
К полудню он оглянулся и увидел, что луг почти весь лежит ровными рядами. Полдня.
Павел сел на траву, положил косу рядом. Смотрел — и не верил.
«Вчера я бы здесь только начал», — подумал он.
И вдруг внутри поднялось не облегчение даже, а что-то похожее на горечь. Потому что он понял: вчерашний день он не «потерял из-за травы». Он потерял его из-за слова «некогда».
Он поднялся, взял косу и пошёл домой. Шёл не волоча, а неся — как инструмент, который уважает.
Чай на крыльце
Ольга ждала его у крыльца. На столе уже стоял чайник, нарезанный хлеб, миска с огурцами. И тарелка с горячими пирожками — теми самыми, которые всегда пахнут «домом», даже если день был тяжёлый.
— Ну? — спросила она.
Павел сел, посмотрел на неё, и вдруг улыбнулся так, что Ольга на секунду растерялась.
— Сделал, — сказал он. — Почти всё.
— За сколько?
— За полдня, — признался Павел и тут же добавил: — Если бы я вчера…
Он замолчал.
Ольга не стала продолжать за него. Просто налила ему чай.
— Знаешь, — сказал Павел, глядя на пар над кружкой, — вчера мне казалось: если сяду точить, только время потеряю.
Ольга кивнула.
— А вышло наоборот.
Павел тяжело выдохнул.
— Да. Я к вечеру так вымотался, что просто рухнул и ничего не мог. Ни поесть толком, ни поговорить — только лежать.
Ольга накрыла его руку ладонью.
— Я видела.
Павел поднял на неё глаза.
— Прости.
Она не ответила сразу. Только посмотрела на него внимательно, как смотрят на человека, которого любишь давно: знаешь всё его упрямство, все его слабые места, и всё равно любишь.
— Ты не передо мной извиняйся, — сказала она. — Ты себе разрешай иногда остановиться и просто наточить.
Павел усмехнулся.
— Точить себя, да?
— И косу тоже, — улыбнулась Ольга.
Во дворе показался Николай. Остановился у калитки.
— Ну что, как пошло? — окликнул он.
Павел поднял кружку.
— Спасибо, Коль. Выручил.
Николай махнул рукой, как будто это пустяки.
— Помни: тупое лезвие всегда делает день тяжелее.
Он ушёл, а Павел остался сидеть с кружкой в руках. И впервые за долгое время почувствовал: у него есть не только силы, но и время. Потому что время — это не то, что «дают». Время — это то, что остаётся, когда перестаёшь воевать там, где можно просто сделать умнее.
Иногда «нет времени» — это и есть причина, почему его не хватает.