Яна сжимала в руках прохладную хрустальную салатницу так, будто это был якорь, единственное, что удерживало ее на плаву в этом нарастающем море тревоги. Сегодняшний вечер, день рождения Валентины Михайловны, был тщательно спланированным спектаклем, где ей, Яне, отводилась роль безропотной статистки. Три года замужества — целых три года, за которые она выучила все мины на этом поле, все улыбки-кинжалы и шутки-капканы.
— Максим, — голос ее прозвучал тише, чем она хотела, почти шепотом. — Ты хотя бы скажи матери. Чтобы без выпадов сегодня. Хотя бы в ее день рождения.
Максим, уткнувшийся в экран телефона, где яркой мозаикой горели гоночные трассы, даже бровью не повел.
— Да брось ты, мама просто шутит, — отмахнулся он, его пальцы продолжали лихорадочно тапать по экрану телефона. — Не обращай внимания. Расслабься.
Она сжала губы так, что они побелели. Расслабься. Тот же самый совет, что он дал ей три года назад, когда Валентина Михайловна, сладко улыбаясь, вручая им свадебный торт, назвала ее «временной трудностью» своего сыночка. Потом были «шутки» про пустой детский угол, про нищенскую зарплату швеи в ателье, про то, что Яна, с ее простой фамилией, явно не дотягивает до их семьи.
Квартира начала наполняться гостями, и с каждым новым звонком в дверь воздух становился гуще. Первыми, как и полагается, впорхнули соседки-разведчицы, Тамара Ивановна и Людмила Сергеевна, две поджарые синицы с глазами-буравчиками, готовые впиться в любую деталь. Следом, тяжелой поступью, вкатила двоюродная сестра Клавдия Петровна с молчаливым мужем-тенью, потом шумная парочка из соседнего подъезда и коллега Максима по автосервису, Артем, от которого пахло дорогим одеколоном и дешевым бензином.
Яна парила между гостями с подносом, на котором корабликами качались бокалы и тарелки с закусками. Ее улыбка была натянута, как струна, и так же болезненно вибрировала. А в центре вселенной, на почетном месте во главе стола, восседала Валентина Михайловна в новом бордовом платье, принимая дары и поздравления с видом Екатерины Второй.
— Ой, Валя, а помнишь, как мы с тобой в молодости на танцы бегали? — захмелевшим голосом завизжала Тамара Ивановна. — Все парни за нами по пятам!
— Еще бы не помнить! — громогласно рассмеялась именинница. — Красавицами были, загляденье! Не то, что нынче пошло... — Ее взгляд, тяжелый и масляный, медленно проплыл по Яне, которая в этот момент собирала пустые тарелки. Невестка сделала вид, что не заметила, хотя щеки ее запылали предательским румянцем.
— А правда, что у вас в доме привидения живут? — неожиданно встряла в разговор жена Артема, юная блондинка в вызывающе коротком красном платье. — Соседи говорят, по ночам какие-то стоны слышны...
— Это кот соседский, — поспешно перебил Максим, нервно поправляя воротник. — Старый, больной. Воет.
— Да какой кот, сынок? — фыркнула Валентина Михайловна, и в ее глазах вспыхнули веселые, ядовитые огоньки. — Это наша Яночка по ночам вздыхает. Скучает, наверное.
— Почему скучает? — не поняла блондинка.
— А по прежней жизни, милочка, — многозначительно протянула свекровь, и в голосе ее зазвенела сталь. — По той, когда свободная была.
Яна замерла с громоздящимися тарелками в руках. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Она развернулась и, не сказав ни слова, ушла на кухню, а за ее спиной взметнулся волна сдавленного смеха, и кто-то из мужчин, вероятно Артем, одобрительно присвистнул.
На кухне она опустила тарелки в раковину с глухим стуком и, схватившись за край мойки, стояла, тяжело дыша. Руки предательски тряслись от бессильной ярости. Три года. Три года терпения, и сегодня она чувствовала — лимит исчерпан. Свекровь выходила на тропу войны без всяких правил.
— Яна, где десерт? — в кухню заглянул Максим, оглядывая ее взволнованное лицо. — Мама спрашивает.
— Несу, — отрезала она сухо, резко открывая дверцу холодильника и доставая огромный торт, украшенный кремовыми розами.
Когда она вернулась в зал, разговор плавно перетек на детей. Клавдия Петровна с упоением живописала успехи внучки-студентки, а Людмила Сергеевна, всхлипывая, жаловалась на непутевого сына-алкоголика.
— А у вас когда детки-то планируются? — с сладковатым любопытством обратилась к Максиму Тамара Ивановна. — Время-то бежит, третий год в браке.
— Да мы... не торопимся пока, — неловко ответил Максим, отводя взгляд.
— Это правильно, — мудро кивнула Валентина Михайловна, поправляя брошь на платье. — Сначала надо убедиться, что жена — подходящая. А то разведетесь, детей делить придется. Хлопот не оберешься.
Яна в это время резала торт. Нож с металлическим скрежетом входил в нежный бисквит. Руки двигались автоматически, но внутри все клокотало, как в котле. «Подходящая». Трех лет проверок оказалось мало.
— Валентина Михайловна права, — поддержал коллега Максима, Артем, развалившись на стуле. — Сейчас столько разводов. Бабы стали легкомысленные, ветреные.
— Да уж, нравы не те, — сокрушенно вздохнула Клавдия Петровна, качая головой. — В наше время девушки стыдливыми были, скромными. А теперь? Сплошная наглость да бесстыдство.
И тут нож в руке Яны замер на мгновение.
— А теперь что? — ее голос, резкий и звенящий, как удар того самого хрусталя о кафель, разрезал уютный гул беседы.
В комнате повисла гробовая, оглушительная тишина. Гости застыли, переглядываясь, ощущая, как напряжение в воздухе сгустилось до состояния густой патоки.
— Да ничего особенного, — попыталась замять Клавдия Петровна, виновато махая рукой. — Просто времена другие, и все...
Но Валентина Михайловна, чей язык был окончательно развязан алкоголем, а самолюбие подогрето всеобщим вниманием, сдаваться не собиралась.
— Скажи честно, Максим, — голос Валентины Михайловны прозвучал сладко и ядовито, будто сироп, смешанный со стрихнином, а ее глаза, узкие щелочки, лукаво блестели, обращаясь к сыну, который, казалось, готов был провалиться сквозь пол. — Ты же сам все про свою жену знаешь. Не все же такие... ветреные. Мы вот в молодости скромницами были.
Максим пунцово покраснел, его взгляд прилип к узору на скатерти, будто в нем была заключена вся мудрость мира, и он изучал ее с фанатичным упорством.
И тут Яна медленно, почти церемониально, отложила нож для торта. Он с глухим стуком лег на поднос. Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и в этой простой перемене позы было что-то от разгибающейся пружины.
— Что именно вы хотите сказать, Валентина Михайловна? — ее тон был обжигающе холодным, словно сосулька, приложенная к коже.
— Да ничего особенного, — с наслаждением протянула свекровь, чувствуя, как все взгляды прикованы к ней. — Просто у каждого человека есть прошлое, милочка. У кого-то оно... бледное, ничем не примечательное. А у кого-то — более насыщенное, пестрое такое.
Тамара Ивановна снова издала свой противный хихикающий звук, а Людмила Сергеевна, как марионетка, многозначительно закачала головой, выражая безмолвное согласие. Остальные гости сидели, затаив дыхание, их глаза бегали от одной героини драмы к другой, поглощая разворачивающийся спектакль.
— Валентина Михайловна, давайте не будем... — тихо, но твердо попытался вставить слово муж Клавдии Петровны, всегда державшийся в тени.
Но именинница уже вошла в раж, опьяненная властью и вниманием.
— А что такого-то? — возмутилась она, разводя руками с видом невинной овечки. — Я же ничего плохого не говорю, невесту свою ни в чем не обвиняю. Просто констатирую факты. Некоторые барышни в молодости ведут себя, как бы это помягче выразиться...
— Распутно, — с готовностью, словно ждала своего выхода, подсказала Тамара Ивановна.
— Вот именно! — обрадовалась Валентина Михайловна, будто получила дорогой подарок. — Спасибо, Тома. Точное слово подобрала.
Яна почувствовала, как по ее лицу разливается горячая, предательская волна краски. В зале повисла звенящая тишина, в которой отчаянно громко стучали старые настенные часы, отсчитывая секунды до взрыва. Максим сидел, словно вкопанный, окаменевший, и смотрел в свою пустую тарелку, как в бездну.
— Ну что, гулящая, — добила Валентина Михайловна, смакуя каждый слог и довольная произведенным эффектом, — хоть сейчас-то прилично себя ведешь?
Несколько секунд Яна стояла абсолютно неподвижно, перерабатывая услышанное, пропуская через себя годы накопленных обид и унижений. Потом в голове что-то щелкнуло — тихо, но отчетливо, словно лопнула последняя нить, удерживающая плотину. И сдерживаемая годами ярость, дикая и освобожденная, вырвалась наконец наружу.
— Это... меня... распутной назвали? — ее голос, низкий и звенящий, прокатился по квартире, заставляя вздрогнуть даже самые равнодушные сердца. — Тогда скажи всем, — она повернулась к свекрови, и ее глаза метали молнии, — скажи всем этим людям, от кого твой сын родился без мужа рядом?
Валентина Михайловна побледнела так стремительно, словно ее окунули в ледяную прорубь. Рот ее беспомощно приоткрылся, но не издал ни звука. Гости замерли в оцепенении. Максим наконец поднял голову и уставился на жену широко раскрытыми, не верящими глазами.
— Что ты несешь? — хрипло, почти беззвучно, прошипела Валентина Михайловна.
— А то, что все соседи прекрасно помнят, — не унималась Яна, ее слова сыпались, как удары бича. — Как ты в восемьдесят седьмом году одна из роддома домой пришла с младенцем на руках? А где же был папаша-то, Валентина? Где твой законный супруг?
Тамара Ивановна и Людмила Сергеевна переглянулись, и в их глазах промелькнуло живое, неприкрытое узнавание. Старые, позабытые сплетни, как призраки, всплыли из глубин памяти.
— Заткнись! — прошипела Валентина Михайловна, и в ее голосе впервые прозвучал не гнев, а животный страх. — Ты не смеешь!
— Не смею? — горько, беззвучно рассмеялась Яна. — А ты смеешь меня при всех оскорблять? Хочешь правду? Получи. Твой муж, отец Максима, сбежал, едва узнал о беременности. И первые пять лет твой сын рос без отца. Всё слышите? Пять лет.
— Это неправда! — крикнула Валентина Михайловна, но ее голос дрожал и срывался, выдавая ложь. — Врешь!
— Спроси у соседей, — холодно парировала Яна. — Тамара Ивановна, вы же прекрасно помните Анатолия Петровича? Помните, как он чемодан собирал на глазах у всего двора и обещал вернуться через недельку?
Тамара Ивановна судорожно сглотнула и опустила взгляд, уставившись в свою салфетку.
— Я... я не помню, — беспомощно промямлила она.
— Еще как помните! — не отступала Яна, чувствуя, что почва уходит из-под ног свекрови. — Весь двор тогда обсуждал, куда муж Валентины Михайловны подевался. И как она одна ребеночка поднимала... Героиней себя считаешь?
Максим медленно, будто в замедленной съемке, повернулся к матери. Его лицо было белым, как мел, а в глазах стояла пустота и рождающееся неверие.
— Мам... — его голос сорвался. — Это... правда?
Валентина Михайловна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Слова застревали в горле, а гости смотрели на нее уже не с сочувствием, а с жадным, нескрываемым любопытством.
— Это... это другое дело! — наконец, с надрывом выдавила она. — Тогда времена были сложные! Совсем другие!
— Ах, тогда было «другое дело»! — с горьким торжеством воскликнула Яна. — Тогда можно было одной ребенка поднимать и геройствовать, а теперь ты судишь меня за то, что у меня до брака отношения были? При том, что я никого не обманывала и ничего не скрывала!
Клавдия Петровна неловко кашлянула, пытаясь вставить свое слово.
— Может, не стоит при всех... — начала она слабо.
— При всех! — резко, властно перебила ее Яна. — Раз при всех меня распутной назвали, пусть при всех и выясняется, кто тут на самом деле кого стоит!
Валентина Михайловна схватилась за сердце драматическим жестом, ее лицо исказила гримаса страдания.
— У меня... у меня давление поднимается... — простонала она, пытаясь найти спасительный выход. — Таблетки...
— А у меня терпение лопнуло! — отрезала Яна, и в ее голосе не осталось и тени сомнения или жалости. — Три года. Три года я молчала и сносила твои выпады. Три года делала вид, что не слышу твоих намеков и «шуток». Но сегодня — всё. Хватит.
Максим, наконец, будто очнувшись от столбняка, вскочил с места, и его стул с грохотом отъехал назад.
— Яна, успокойся! Хватит! — его голос прозвучал громко, но неуверенно, с ноткой паники.
— Не смей мне указывать! — огрызнулась жена, повернувшись к нему, и в ее глазах пылал такой огонь, что он невольно отступил на шаг. — Где ты был все эти годы, а? Где ты был, когда твоя мамаша меня по крупице разбирала на части? Сидел молчком, уткнувшись в тарелку, как будто ничего не происходит!
— Я просто не хотел ссоры! — попытался он оправдаться, разводя руками.
— Не хотел ссоры? — ее смех был горьким и колким. — А того, что твою жену годами унижают и оскорбляют, ты тоже не хотел видеть? Удобная позиция, не правда ли?
Яна развернулась к гостям, и ее взгляд, тяжелый и властный, скользнул по каждому лицу, приковывая к себе внимание.
— А теперь все послушайте внимательно, раз уж собрались на это представление, — голос ее звучал четко и громко, без тени сомнения. — Да, у меня до брака были отношения. И я никого этим не обманывала, ни от кого не пряталась. А вот ваша дорогая именинница, — она кивнула в сторону свекрови, — родила сына от человека, который сбежал, едва узнав о беременности. И права качать здесь, как выясняется, нет ни у кого.
Валентина Михайловна громко всхлипнула и прикрыла лицо руками, но это уже не вызывало прежней волны сочувствия. Тамара Ивановна неловко потянулась к подруге, чтобы утешить, но та резко, с раздражением, отмахнулась от нее.
Яна, закончив, взяла поднос с грязной посудой и, не сказав больше ни слова, твердым шагом направилась на кухню. За ее спиной остались тихие, уже наигранные всхлипывания свекрови и сдержанные, растерянные утешения сына.
На кухне она поставила поднос в раковину с таким звоном, что чуток стекол могло бы и посыпаться, и наконец позволила себе выдохнуть, опершись ладонями о холодную столешницу. Руки ее все еще дрожали, но теперь не от страха или злости, а от колоссального облегчения, словно из нее вынули многопудовую гирю, которую она таскала на себе все эти три года. Накопившаяся обида, яд, отравлявший каждый день, наконец вырвалась наружу, и на душе стало пусто, светло и странно спокойно.
Тем временем в зале началось осторожное, шепотом, оживление. Тамара Ивановна, наклонившись к Людмиле Сергеевне, прошептала с заговорщическим видом:
— Лютка, а ведь правда же? Помнишь, как Валька одна с пацаном ходила, вся из себя героиня? Анатолий-то и правда смылся, даже записки не оставил.
— Тише ты! — одернула соседку Людмила Сергеевна, косясь на именинницу. — Как бы не вышло чего...
Но остальные гости тоже переглядывались, обмениваясь многозначительными взглядами. Клавдия Петровна качала головой, вспоминая старые семейные разговоры. Коллега Максима изучал узоры на своих ботинках с небывалым интересом. Молодая блондинка в красном платье сидела с широко раскрытыми глазами, явно не ожидая такого драматического поворота на обычном дне рождения.
Валентина Михайловна, все еще прикрывая лицо, сквозь пальцы почувствовала, как атмосфера в комнате изменилась. Взгляды, прежде полные сочувствия к ней, теперь стали оценивающими, любопытными, даже осуждающими. Она неловко потянулась к своему недопитому бокалу шампанского и, стараясь придать голосу твердости, но все равно выдавив его дрожащим шепотом, произнесла:
— Ну а теперь... давайте выпьем. За здоровье... за хороший вечер...
Но поднимать бокалы никто не торопился. В воздухе повисла тяжелая, неловкая пауза, и именинница с ужасом поняла, что инициатива полностью и безвозвратно утрачена.
В этот момент Яна вернулась из кухни. Она несла поднос с чистыми тарелками для десерта. Ее движения были спокойными и плавными, лицо — невозмутимым, словно ничего экстраординарного за последние полчаса не произошло. Она молча, с легким звоном, расставляла посуду перед гостями, но ее молчаливое присутствие ощущалось теперь физически, наполняя комнату новой, незнакомой энергией. Гости за столом заметили разительную перемену: впервые за весь вечер Валентина Михайловна оказалась в проигрышной, униженной позиции, а невестка, напротив, демонстрировала ледяное и абсолютное спокойствие. Это был тот самый миг, когда невидимый скипетр власти в этом доме окончательно и бесповоротно перешел к другому человеку.
— Кто будет торт? — спросила Яна ровным, деловым тоном, снова беря в руки нож и разрезая кремовое изделие на идеально ровные, аккуратные куски.
— Спасибо, я не откажусь, — почти по служебному откликнулся муж Клавдии Петровны, явно желая хоть как-то разрядить обстановку и вернуть происходящему видимость нормальности.
Остальные гости тоже закивали, благодарные за возможность заполнить тягостное молчание хоть какими-то действиями. Застолье формально продолжилось, но атмосфера в нем кардинально изменилась. Смех, если и звучал, то приглушенно и натужно, шутки исчезли полностью, а разговоры велись вполголоса, будто в комнате кто-то тяжело болел. Никто больше не решался заводить острые темы или делать двусмысленные намеки. Валентина Михайловна сидела, как истукан, мрачная и побежденная, изредка откусывая крошечные кусочки торта и стараясь не встречаться взглядом ни с кем, а особенно — с невесткой. Рухнувший за пять минут авторитет восстановить за один вечер было невозможно.
Дядя Максима, Игорь Семёнович, пытаясь спасти тонущий корабль вечера, неловко кашлянул и поднял свой бокал.
— Ну что ж... предлагаю тост, — начал он неуверенно. — За... за мирный дом. За семейное согласие. Пусть в каждой семье будут понимание и уважение. За мир в семье!
— За мир... — без особого энтузиазма, глухим хором поддержали гости, механически поднимая бокалы.
Валентина Михайловна тоже механически пригубила шампанское, но горечи во рту было больше, чем сладости. Веселья этот ритуал не добавил. Она чувствовала себя загнанной в угол, как зверь, и понимала, что любая ее попытка вернуть прежний, язвительный тон может обернуться новыми, еще более сокрушительными разоблачениями.
Остаток вечера именинница провела в гробовом молчании. Колкости больше не звучали, ядовитые намеки исчезли, а привычная, отточенная годами роль властной и язвительной свекрови оказалась для нее теперь недоступной.
Яна выиграла эту партию безоговорочно, и каждый из присутствующих, от смущенно отводящих взгляд гостей до подавленно молчавшего Максима, понимал это с кристальной ясностью. К половине одиннадцатого, когда часы на стене пробили очередную уставшую четверть, гости начали поспешно собираться, будто спасаясь с поля битвы. Прощания звучали натянуто и фальшиво, как плохо разученные роли.
— Спасибо за приём... Очень всё было... — бормотала Клавдия Петровна, не в силах подобрать нужное слово, и, махнув рукой, поспешила к выходу за своим молчаливым мужем, пообещавшим что-то невнятное о звонке на следующей неделе.
— Торт... торт очень вкусный был, — пробормотал коллега Максима, пожимая ему руку с видом человека, оказавшегося на похоронах незнакомца. Молодая блондинка в красном платье, напротив, кивнула именно Яне, и в ее взгляде читалось не осуждение, а неподдельное, почти испуганное уважение; происшедшее явно произвело на нее глубокое впечатление, перевернув представления о семейных вечеринках.
Через полчаса в квартире, пропахшей теперь остывшей едой и тягостным молчанием, остались только хозяева. Максим с грохотом собирал пустые бутылки в ящик, Яна молча складывала в сторону пестрые подарки, а Валентина Михайловна все еще сидела в своем кресле во главе стола, уставившись в одну точку на скатерти, будто надеясь там найти ответы на все вопросы.
— Мам, — осторожно, почти на цыпочках подойдя, начал Максим. — Тебе... лекарство принести? Может, валерьянки?
— Не надо, — хрипло, без интонации, ответила Валентина Михайловна. Она с трудом поднялась, будто ее конечности налились свинцом, и, не глядя ни на кого, медленно, шаркая тапочками, поплелась в свою комнату. На пороге она на мгновение остановилась, обернулась, и ее взгляд скользнул по фигуре невестки, но слова, будто застрявший в горле ком, так и не вырвались наружу. Она лишь тяжело, с надрывом вздохнула, словно этот вздох подводил черту под чем-то безвозвратно ушедшим, и закрыла за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.
Максим и Яна остались вдвоем на кухне, в лязге посуды и гуле вытяжки. Муж мыл тарелки в горячей мыльной пене, а жена вытирала их полотенцем, как делали это сотни раз после любых застолий. Но молчание между ними сегодня было иным — не комфортным, наполненным пониманием, а тяжелым, налитым свинцом недосказанности и взаимных претензий.
— Зачем ты так... так жестко? — наконец, не выдержав, спросил Максим, и его голос прозвучал устало и сдавленно. — При всех-то... Выносить сор, да еще и такой... Семейные тайны на показ.
— А зачем твоя мать три года подряд при всех выносила меня? — парировала Яна, не отрываясь от блестящей тарелки. — Думала, у меня бесконечный запас терпения и нет чувства собственного достоинства?
— Но мама она... старая, — слабо попытался он оправдаться. — И давление...
— Мама твоя не настолько старая, чтобы не отвечать за свои слова и поступки, — холодно отрезала Яна. — И язык у нее, как ты сам мог убедиться, работает просто прекрасно. Три года она проверяла меня на прочность. Сегодня я просто сдала выпускной экзамен.
Максим отложил губку, и вода с мыльными пузырями стекала с его пальцев. Он повернулся к жене, и в его глазах читалась настоящая, щемящая боль.
— А правда... — прошептал он. — То, что ты сказала... про отца. Это... правда?
Яна встретила его взгляд и медленно, словно взвешивая каждое слово, кивнула.
— Абсолютная. Анатолий Петрович исчез, когда твоей матери было шесть месяцев беременности. Появился снова, лишь когда тебе стукнуло пять. И да, Валентина, — весь двор, все соседи об этом знали и помнили. Просто притворялись, что забыли.
— Почему... почему мне никто никогда не рассказывал? — голос Максима дрогнул, в нем слышалось недоумение обиженного ребенка.
— Потому что твоей матери было стыдно! — Яна резко положила полотенце на стол. — А сейчас пусть поймет раз и навсегда — у всех есть прошлое, о котором лучше молчать, если не хочешь, чтобы копались в твоем.
Максим задумчиво кивнул, и было видно, как в его голове под давлением этой новой, шокирующей информации множество разрозненных деталей из детства — внезапные слезы матери, быстрый шепот соседок, оборванные на полуслове разговоры, странная, отстраненная холодность вернувшегося отца — вдруг сложились в единую, пугающе ясную картину.
— Может... может, я зря так резко? — неожиданно для самой себя усомнилась Яна, глядя на его помрачневшее лицо.
— Не зря, — неожиданно твердо ответил муж. — Мне... мне самому надоело терпеть ее вечные выходки. Просто... я не ожидал, что ты умеешь так постоять за себя. Так... сокрушительно.
Яна улыбнулась — впервые за весь этот бесконечный вечер ее улыбка была не натянутой маской, а искренней, усталой и немного горькой.
— Я и сама не ожидала, — тихо призналась она. — Но, когда терпение окончательно лопнуло, слова пошли сами, будто кто-то другой говорил моим ртом.
На следующий день Валентина Михайловна вышла из своей комнаты мрачная и молчаливая, как туча после грозы. За завтраком не было ни единого слова; она пила чай, уставившись в окно, и делала все возможное, чтобы ее взгляд даже случайно не пересекся со взглядом невестки, которая с невозмутимым видом листала ленту новостей на телефоне.
— Мам, ты как себя чувствуешь? — осторожно поинтересовался Максим, разламывая булку.
— Нормально, — сухо, без подробностей, ответила мать.
Больше сын вопросов не задавал. Атмосфера в доме изменилась кардинально и, казалось, необратимо. Теперь Валентина Михайловна перемещалась по квартире тихо, почти бесшумно, не позволяла себе ни единой привычной язвительности и всячески старалась лишний раз не пересекаться с Яной, будто та была не человеком, а источником опасного излучения.
Через неделю, словно проверяя почву, позвонила Тамара Ивановна. Валентина Михайловна долго молча слушала подругу, лишь изредка вставляя короткие, ничего не значащие реплики: «Да... Понимаю... Конечно...». После разговора она еще какое-то время сидела с трубкой в руке, а потом задумчиво, почти нерешительно, посмотрела на невестку, которая в это время готовила ужин на кухне.
— Тамара... говорит, что ты права была, — неожиданно, глухо произнесла Валентина Михайловна, ломая установившееся недельное молчание.
Яна обернулась, но промолчала, давая ей договорить.
— Говорит... что я сама виновата в том, что произошло. Первая начала, — свекровь произнесла это с трудом, будто слова были шершавыми камнями.
— И что теперь? — спокойно спросила Яна, вытирая руки.
— А теперь... будем жить дальше, — проговорила Валентина Михайловна, и в ее голосе впервые не было ни злобы, ни высокомерия, лишь усталая покорность. — Только... больше никаких колкостей. С моей стороны.
Яна кивнула, принимая эти слова не как капитуляцию, а как условия нового перемирия.
— И с моей тоже. При условии взаимного уважения.
— Договорились? — тихо, почти шепотом, сказала Валентина Михайловна.
Они не обнялись, не расплакались. Они просто пожали друг другу руки — негромко, без свидетелей, но искренне. Война, длившаяся ровно три года, наконец закончилась. И закончилась она не хрупким перемирием, а честной, безоговорочной победой той, кто оказался сильнее духом в решающий момент.
С того дня разговоры о «распутной» невестке исчезли навсегда. Валентина Михайловна усвоила свой урок — следующий ответ мог оказаться еще громче и болезненнее. А Яна поняла главное: уважение нужно не робко просить, а требовать, и иногда единственный способ остановить унижение — это ответить той же монетой, но сильнее, точнее и беспощаднее.