Автобус «ПАЗ», дребезжа всеми суставами своего изношенного металлического тела, выплюнул Веру на пыльную обочину. В нос тут же ударил забытый запах: смесь полыни, коровьего навоза и надвигающегося дождя. Вера поправила ремешок дорогой кожаной сумки — в этой глуши она смотрелась как инопланетный артефакт — и вздохнула.
Она не была здесь три месяца. Ровно с того дня, как по телефону твердо сказала своей свекрови, Антонине Петровне:
— Мама, у меня отчетный период и контракт на пять миллионов. Я не приеду копать картошку. Наймите соседей, я оплачу.
Тогда в трубке повисла тишина, такая тяжелая, будто Антонина Петровна лично пыталась задушить Веру через спутниковую связь. А потом раздалось короткое: «Ну-ну. Деловая стала. Забыла, из какой грязи тебя мой сыночек вытащил». И гудки.
Вера шла по главной улице Заречья, и странное чувство беспокойства нарастало с каждым шагом. Деревня — это ведь не город, здесь тишина всегда наполнена звуками. Но сегодня звуки были странными.
Баба Шура, вечная дежурная у колодца, при виде Веры не поздоровалась, как обычно, расспрашивая о здоровье мужа Игоря. Она резко отвернулась, сплюнула через плечо и зашептала что-то стоящей рядом соседке. Та округлила глаза и уставилась на Верины туфли-лодочки с таким выражением, будто это были копыта дьявола.
— Добрый день, Александра Степановна! — звонко крикнула Вера, решив не обращать внимания на странности.
Старуха промолчала, лишь поджала губы в узкую ниточку.
«Странно», — подумала Вера. Игорь предупреждал, что мать обиделась. Но чтобы вся деревня объявила бойкот? Игорь сам не смог приехать — застрял в командировке, и Вера решила приехать на выходные одна, чтобы загладить вину, привезти подарков и, наконец, помириться. Она все еще любила мужа и не хотела, чтобы между ним и матерью стояла «картофельная стена».
У магазина «Сельпо» кучковались три местные женщины. При приближении Веры разговор мгновенно стих.
— Девочки, здравствуйте! — Вера улыбнулась своей самой обезоруживающей «корпоративной» улыбкой. — Как урожай? Антонина Петровна дома?
Нинка, местная почтальонша, женщина с лицом, вечно красным от новостей и домашнего вина, сделала шаг вперед. Она окинула Веру взглядом с ног до головы.
— Дома твоя Петровна. Плачет всё, сердечная. Мало того, что спину на огороде сорвала, пока ты по заграницам хвостом крутила, так еще и позор такой на старости лет…
Вера замерла.
— Какой позор? О чем вы?
— Ой, да ладно тебе, городская! — влезла в разговор вторая, Катерина. — Думала, в городе спрячешься — и концы в воду? А матери-то добрые люди всё донесли. И про начальника твоего, с которым ты в Сочи «на конференции» кувыркалась, пока Игорек наш на заводе пахал. И про то, как ты в Москве по кабакам с кавказцами ошиваешься. Антонина-то, святая душа, всё молчала, жалела сына. Да только шила в мешке не утаишь!
Мир на мгновение покачнулся. Вера почувствовала, как к лицу приливает жар, но не от стыда — от ледяного, кристально чистого бешенства.
— Что вы несете? — тихо спросила она. — Какой начальник? Какие кавказцы? Я из офиса в девять вечера выхожу, домой и к плите!
— Ишь, запела! — хмыкнула почтальонша. — А Петровна-то говорит: «Приехала Вера, вся в шелках, духами за версту несет, а руки белые — картошку ей, видишь ли, копать невместно. А всё почему? Потому что ручки-то привыкли не лопату держать, а…» Ну, ты поняла. Говорит, Игорька ты приворожила, а сама только и ждешь, как его квартиру оттяпать и к любовнику сбежать. Мы-то тут в деревне простые, мы блуд не терпим.
Вера глубоко вдохнула. Она поняла всё. Каждое слово. Антонина Петровна не просто обиделась. Она решила уничтожить репутацию невестки, превратив ее отказ копать гребаные грядки в акт морального падения. В деревне, где репутация — это единственная валюта, свекровь выставила Веру банкротом.
Вера не стала спорить. Она молча развернулась и пошла к дому свекрови. В спину ей летели смешки и ядовитое: «Ишь, пошла, кобыла породистая! Стыда — ни капли!»
Дом Антонины Петровны встретил ее закрытыми ставнями, хотя солнце было еще высоко. Вера толкнула калитку. Та скрипнула, как будто предупреждая о засаде. На крыльцо вышла свекровь. В старом халате, с повязанной на голове «траурной» косынкой, она картинно прижала руку к сердцу.
— Пришла… — выдохнула Антонина Петровна. — Не побоялась в глаза матери глядеть после того, что люди про тебя бают?
— Бают, мама, ровно то, что вы им напели, — холодно ответила Вера, проходя мимо нее в дом.
— Ой! Ой, люди добрые, гляньте на неё! — запричитала свекровь на всю улицу. — Приехала, хамит! Мало ей, что сына моего опозорила на всю округу! Иди отсюда, не пачкай мой порог, гулящая!
Вера поставила сумку на стол в горнице. Внутри всё дрожало, но разум работал четко. Она знала Антонину Петровну пять лет. Все эти годы она пыталась быть идеальной: дарила подарки, возила по врачам, терпела капризы. И вот — благодарность. Одно «нет» — и ты враг народа.
Но Антонина Петровна забыла одну маленькую деталь. Вера не была «городской фифой» с рождения. Она выросла в таком же поселке, только за триста километров отсюда. И она знала правила игры. Если тебя облили грязью, у тебя есть два пути: либо отмываться и плакать, либо достать брандспойт и устроить встречный поток.
— Значит, так, мама, — Вера обернулась к свекрови, которая уже вошла в дом, готовясь к грандиозному скандалу. — Раз я гулящая, то и вести себя буду соответственно. Устраивать истерики и оправдываться — скучно.
— Ты мне не угрожай! — взвизгнула Антонина. — Я завтра же Игорю позвоню, скажу, чтоб разводился! У меня свидетели есть! Весь поселок видел, как ты из машины с каким-то мужиком выходила три месяца назад!
— Это был курьер, который привез вам холодильник, купленный на мои деньги, — спокойно заметила Вера. — Но это уже неважно. Знаете, что я сделаю? Я завтра приглашаю всех ваших «свидетельниц» к нам на чай.
— Чего?! — Антонина Петровна даже икать перестала.
— Чаепитие. С пирогами. Будем обсуждать мою аморалку. И вашу святую жизнь, мама. Расскажем друг другу сказки.
Вера улыбнулась. Это была не та нежная улыбка, которую видел Игорь. Это была улыбка акулы, которая почуяла в воде кровь.
— Вы ведь думаете, что я ничего не знаю о вашем прошлом, Антонина Петровна? О том, как вы в семьдесят восьмом в райцентр «на курсы» ездили? Или о том, почему покойный свекр три года с вами не разговаривал после рождения Игоря, пока его мать не припугнула? У меня ведь тоже есть знакомые в архивах… и среди старых подруг вашей молодости.
Лицо Антонины Петровны медленно начало приобретать оттенок перезрелой сливы.
— Ты… ты что мелешь, дрянь?
— Завтра в шесть вечера, — Вера похлопала свекровь по плечу. — Напеките своих фирменных булочек. Нам будет что обсудить. Поверьте, после завтрашнего вечера деревне будет плевать на мою «картошку». У них появится гораздо более сочная кость для грызни.
Вера вышла из дома, оставив свекровь хватать ртом воздух. Глава войны была открыта.
Ночь в деревне никогда не бывает по-настоящему тихой. Скрипят половицы, вздыхает за стеной разгневанная свекровь, а в траве надрываются цикады. Вера лежала на узкой железной кровати в бывшей комнате Игоря и смотрела в потолок, по которому ползали тени от старой яблони.
Внутри неё больше не было дрожи. Остался только холодный, расчетливый покой. Антонина Петровна совершила классическую ошибку агрессора: она решила, что доброта Веры — это слабость, а её городское воспитание — это отсутствие когтей.
«Ну что ж, мама, — подумала Вера, поправляя подушку, — вы хотели шоу? Вы его получите. В деревне репутация строится на молчании. Кто первый заговорил — тот и прав. Но кто знает самый страшный секрет — тот правит балом».
Утро началось не с кофе, а с демонстративного грохота посуды на кухне. Антонина Петровна вела себя как великомученица на эшафоте. Она громко вздыхала, крестилась на икону в углу и что-то бормотала про «змею, пригретую на груди».
Вера вышла к завтраку свежей, собранной и неестественно вежливой. На ней был шелковый халат, который в этих стенах выглядел как бальное платье.
— Доброе утро, Антонина Петровна. Вижу, вы уже на ногах. Булочки к вечеру поставите? — Вера спокойно налила себе воды из графина.
— Какие булочки! — взвизгнула свекровь, всплеснув руками. — У меня давление под двести! Ты меня в могилу свести хочешь своими угрозами? Врать она вздумала на мать! Да меня вся деревня знает, я сорок лет в школе отработала!
— Отработали, — кивнула Вера. — И все сорок лет учили детей честности. Вот и мы сегодня будем честными. Я уже отправила Нинке-почтальонше сообщение. Она, как я погляжу, здесь главный ретранслятор. Сказала ей, что вечером созываю «женсовет». Буду каяться. И… делиться семейными тайнами.
Антонина Петровна побледнела. Тень страха промелькнула в её глазах, но она быстро её спрятала за маской праведного гнева.
— Какими еще тайнами? Нет у меня тайн!
— Конечно, мама. Именно поэтому вы так побледнели, когда я упомянула семьдесят восьмой год и городские «курсы повышения квалификации», — Вера сделала глоток воды и посмотрела прямо в глаза свекрови. — Вы ведь тогда не на курсах были, а в санатории «Солнечный берег». И не одна. Помните такого… Геннадия Сергеевича? Из облисполкома?
Стакан в руке Антонины Петровны звякнул о край стола. Она молча отвернулась к плите, и Вера поняла: попала в яблочко. Эту информацию она получила совершенно случайно год назад, когда разбирала старые бумаги в кладовке и наткнулась на пачку писем, перевязанных засаленной лентой. Тогда Вера из деликатности закрыла коробку и забыла. Но сегодня деликатность была непозволительной роскошью.
Вера не собиралась сидеть дома. Ей нужно было закрепить эффект. Около полудня она вышла за калитку. Деревня уже гудела.
Слух о том, что «гулящая невестка» собирает баб «на покаяние», разлетелся со скоростью лесного пожара. Вера видела, как за занавесками шевелятся тени, как притихают разговоры у заборов. Она шла по улице с высоко поднятой головой, не пряча глаз.
У магазина она снова встретила вчерашнюю компанию. На этот раз женщины не смеялись. В воздухе висело тяжелое любопытство.
— Ну что, Вера, — подала голос баба Шура, опираясь на клюку. — Правда, что ль, каяться будешь? Аль врать начнешь, чтоб Антонину очернить?
— Зачем врать, Александра Степановна? — Вера остановилась и улыбнулась. — Правда — она ведь как картошка: как глубоко ни зарой, всё равно прорастет. Я вот подумала: раз уж меня в блудницы записали, надо соответствовать. Расскажу, как мы в Москве живем. А заодно вспомним, как в Заречье тридцать лет назад весело было. Вы ведь тогда еще молодые были, красивые… Помните, как на танцах в клубе Антонина Петровна с заезжим инженером так отплясывала, что её потом председатель из сена вытаскивал?
Женщины охнули. Баба Шура прищурилась, в её глазах мелькнул огонек воспоминаний.
— Откуда ж ты… — начала она, но осеклась.
— Мир тесен, — отрезала Вера. — Жду всех в шесть. Будет торт из города и очень интересные подробности. И вы, Нина, заходите. У меня для вас есть отдельная история про то, почему ваш младший сын так подозрительно похож на соседа из третьего дома.
Нинка-почтальонша поперхнулась воздухом. Гробовая тишина воцарилась у магазина. Вера, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла к дому. Она знала: теперь придут все. Даже те, кто обещал Антонине не разговаривать с «этой падшей женщиной». Любопытство в деревне всегда сильнее солидарности.
Вернувшись, Вера обнаружила Антонину Петровну в состоянии тихой истерики. Свекровь металась по кухне, пытаясь изобразить кипучую деятельность, но руки её дрожали.
— Ты… ты что им наплела у магазина? — прошипела она, когда Вера вошла.
— Правду, мама. Пока только малую её часть.
— Какая правда! Это всё наветы! Я честная женщина! Я Игоря одна на ноги ставила!
— А почему одна, мама? — Вера подошла вплотную. — Почему мой свекр, Царствие ему небесное, за десять лет до смерти уехал жить на пасеку и ни разу на ваш порог не ступил? Не потому ли, что узнал, кто настоящий отец его единственного сына?
Антонина Петровна осела на табурет. Лицо её стало серым.
— Ты не посмеешь… Игорь… он же… он же не переживет.
— Игорь — мой муж. И я его защищу. В том числе и от ваших ядовитых слухов. Вы решили, что можете безнаказанно полоскать моё имя только потому, что я не приехала копать картошку? Вы решили, что я — безответная девочка, которую можно выжить из семьи? Ошиблись.
Вера достала из сумки планшет и положила на стол.
— У меня здесь сканы тех самых писем из семьдесят восьмого года. Помните? «Моя нежная Тонечка, эти ночи в Сочи я не забуду никогда… Твой Г.». Очень поэтично. И очень убедительно.
— Что тебе нужно? — голос свекрови стал тихим, надтреснутым.
— Мне? — Вера искренне удивилась. — Мне нужно чаепитие. Я хочу, чтобы те женщины, которым вы вчера заливали про моих «любовников-кавказцев», сегодня услышали другую историю. Я хочу, чтобы вы сами, своими губами, при них сказали, что всё, что вы говорили про меня — это ложь от первого до последнего слова. Иначе…
— Иначе что? — с надеждой на блеф спросила Антонина.
— Иначе я прочитаю эти письма вслух. С выражением. И приложу к ним результат ДНК-теста Игоря, который я сделала втайне месяц назад, когда он лежал в больнице. Просто для своего спокойствия.
Вера, конечно, блефовала по поводу теста — она никогда бы не сделала этого без ведома мужа. Но письма были настоящими. И страх в глазах свекрови был более чем реальным.
— Ты чудовище, — прошептала Антонина Петровна.
— Нет, мама. Я просто человек, который ценит свою репутацию так же сильно, как вы когда-то ценили свои «командировки».
На часах было пять тридцать. В калитку постучали. Первые гостьи, снедаемые жаждой крови и сенсаций, начали собираться во дворе.
Вера выпрямила спину, надела на лицо маску идеальной хозяйки и пошла открывать дверь.
— Накрывайте на стол, Антонина Петровна. Время пить чай.
Двор Антонины Петровны напоминал театр перед премьерой, на которую билеты раскупили за месяц. Старые табуретки, вынесенные из дома, длинная скамья, застеленная домотканым ковриком, и массивный стол под яблоней. В центре стола величественно пыхтел самовар, окруженный горой сушек и тем самым тортом, который Вера привезла из города — кремовым чудовищем, выглядевшим среди деревенского быта как пришелец из космоса.
Первой пришла баба Шура, за ней — Нинка-почтальонша, за ними потянулись остальные. Всего собралось семь человек — «верховный суд» Заречья. Женщины усаживались чинно, оправляя платки, но глаза их горели недобрым, хищным огоньком. Каждая принесла с собой невидимый мешочек с камнями, готовая бросить его в Веру при первом удобном случае.
Антонина Петровна вышла на крыльцо. Она выглядела так, будто ее только что сняли с дыбы: бледная, с застывшим лицом, она механически поправляла фартук.
— Ну, здравствуйте, соседушки, — голос Веры прозвучал на удивление звонко и дружелюбно. Она разливала чай, ловко орудуя тяжелым чайником. — Спасибо, что зашли. А то мама всё сокрушалась, что я в городе совсем от рук отбилась, традиций не помню. Решила вот — исправиться. Посидеть по-человечески, обсудить новости.
— Новости-то мы и без тебя знаем, Вера, — подала голос Катерина, та самая, что громче всех кричала у магазина. — Ты бы лучше рассказала, как совесть-то позволяет матери в глаза смотреть после таких гулянок?
По рядам женщин пронесся одобрительный гул. Антонина Петровна вздрогнула и схватилась за край стола.
— О, это отличный вопрос! — Вера поставила чашку перед Катериной. — Про совесть — это всегда интересно. Знаете, я в городе работаю в крупной компании, там мы проверяем всё по десять раз. Факты, документы, подписи... И вот я приехала сюда и услышала про себя столько фактов, что даже позавидовала своей биографии. Оказывается, я и в Сочи была, и в кабаках танцевала. Мама, — Вера ласково посмотрела на свекровь, — вы ведь так соседкам сказали? Что я всё лето по курортам хвостом крутила, пока вы тут спину гнули?
Антонина Петровна открыла рот, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Она посмотрела на Веру, потом на собравшихся баб, и поняла: ловушка захлопнулась. Если она сейчас подтвердит свои слова, Вера достанет планшет. Если опровергнет — станет посмешищем и лгуньей.
— Я... я это... — промямлила свекровь. — Может, и погорячилась я. Спина-то болела, картошка не копана...
— Погорячилась? — Вера приподняла бровь. — Нет, мама, вы не просто погорячились. Вы обвинили меня в измене вашему сыну. А это, знаете ли, серьезное заявление.
Вера медленно обвела взглядом стол. Лица женщин стали вытягиваться. Они ждали драки, слез, оправданий, но не этого ледяного спокойствия.
— На самом деле, — продолжала Вера, откусывая кусочек торта, — я понимаю, почему Антонина Петровна так легко придумывает истории про Сочи и курортные романы. Это ведь, как говорится, «генетическая память». Правда, мама? У вас ведь тоже был такой эпизод в семьдесят восьмом. Только в отличие от моих выдуманных приключений, ваш роман с Геннадием Сергеевичем из облисполкома был очень даже реальным.
В саду воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает яблоко в дальнем углу огорода. Баба Шура замерла с чашкой у самого рта.
— Вера, замолчи... — прошептала Антонина, сползая по косяку двери.
— Зачем же молчать? Мы ведь тут все свои. Вот баба Шура, — Вера повернулась к старухе. — Вы ведь помните, как Антонина из «командировки» привезла не только отрез на платье, но и золотые сережки с рубинами? Те самые, что она потом спрятала и три года не носила, пока муж не остыл?
Баба Шура медленно поставила чашку. В её старых глазах зажглось узнавание. Она посмотрела на Антонину, чье лицо теперь стало белее скатерти.
— Помню... — скрипучим голосом ответила старуха. — Все тогда гадали, откуда у школьной учительницы такие червонцы.
— А я вам расскажу, — Вера улыбнулась. — Из облисполкома червонцы. Геннадий Сергеевич очень ценил... педагогические таланты мамы. Настолько, что даже письма писал. «Тонечка, — цитирую по памяти, — твои глаза светят мне ярче, чем звезды над Черным морем». Красиво, правда?
Нинка-почтальонша подалась вперед, едва не опрокинув вазу с сушками.
— Письма? Настоящие? И где они?
— У меня, Нин. В надежном месте. Там еще много чего интересного. Про то, как оформлялись декретные отпуска, про то, почему Игорь родился на две недели «раньше срока», хотя выглядел как богатырь...
— Ты... ты не имеешь права! — взвизгнула Антонина Петровна, внезапно обретя голос. — Это моя жизнь! Моя!
— А моя жизнь — это ваша игрушка? — Вера резко встала, и ее голос стал подобен удару бича. — Вы решили, что раз я отказалась пахать на вашем огороде в свой единственный выходной, то имеете право размазать меня по этой деревне? Вы решили, что я — безобидная девочка, которую можно травить слухами?
Вера сделала шаг к свекрови.
— Я платила за ваши операции. Я купила вам этот телевизор, этот холодильник, я оплачиваю счета, чтобы вы ни в чем не нуждались. А вы отплатили мне тем, что выставили меня шлюхой перед всем поселком. Так вот, мама. У вас есть один шанс.
Соседки сидели, боясь дышать. Роли поменялись. Теперь не они судили «гулящую городскую», а она вершила суд над местной «святошей».
— Прямо сейчас, — холодно произнесла Вера, — вы расскажете этим уважаемым дамам, что на самом деле я — верная жена и честная женщина. И что вы всё это выдумали от злости и лени. А если нет... Нинка, вы ведь любите читать чужие письма? Я подарю вам целую пачку оригиналов из семьдесят восьмого года. Завтра вся область будет знать, как Антонина Петровна карьеру строила.
Антонина Петровна посмотрела на соседок. В их глазах она не увидела сочувствия — только жадный, беспощадный интерес. Она поняла: если письма всплывут, ей не просто не дадут дожить здесь век — ее съедят заживо. Те самые «подруги», с которыми она сплетничала десятилетиями.
Свекровь тяжело опустилась на табурет. Ее плечи поникли.
— Врала я... — глухо произнесла она, глядя в землю. — Простите, бабы. Наговорила на девку сгоряча. Чистая она. И Игоря любит. Это я... бес попутал. От обиды всё. Что картошку не копала... что умная слишком...
По двору пронесся вздох разочарования и изумления одновременно. Нинка-почтальонша разочарованно хмыкнула — сенсация о «гулящей невестке» лопнула, но на ее месте раздувалась куда более жирная и древняя тайна.
— Вот и чудно, — Вера снова села за стол, как ни в чем не бывало. — Мама, налейте бабе Шуре еще чаю. У нее чашка пустая.
Вечер продолжался. Но это было уже не то чаепитие. Соседки ели торт, но поглядывали на Антонину Петровну уже совсем по-другому — с прищуром, с подозрением, примеряя к ее лицу черты того самого «Геннадия из облисполкома». Власть Антонины над деревенским общественным мнением рухнула в один момент.
Когда солнце начало садиться, и гостьи, перешептываясь, потянулись к калитке, Вера подошла к свекрови. Та сидела неподвижно, глядя на пустую посуду.
— Письма я сожгу, мама, — тихо сказала Вера. — Когда уеду. Если до моего отъезда я не услышу за спиной ни одного смешка.
— Уезжай, — прошептала Антонина. — Завтра же уезжай.
— Уеду. Но сначала мы завтра вместе пойдем на огород. И вы будете сидеть в тени, а я найму ту самую Нинку и ее сыновей, чтобы они выкопали вашу картошку за два часа. За мой счет. Чтобы ни у кого в этой деревне больше не было повода сказать, что я чего-то «не сделала».
Вера развернулась и пошла в дом. Она чувствовала себя опустошенной, но это была правильная пустота. Она не знала, как теперь будут складываться их отношения с Игорем и его матерью, но одно знала точно: в Заречье ее больше никто не посмеет тронуть пальцем.
Оставалась последняя глава этой истории — приезд Игоря и окончательный расчет.
Ночь после чаепития была тихой — той самой звенящей тишиной, которая наступает после того, как в лесу падает вековой дуб. Антонина Петровна не выходила из своей комнаты. Вера слышала через тонкую перегородку лишь редкое поскрипывание половиц и тяжелые вздохи. Жалела ли она свекровь? В какой-то степени — да. Жалела ли она о своем поступке? Ни секунды.
Рано утром, когда туман еще густым киселем лежал в низинах у реки, к дому подъехал старый внедорожник. Это был Игорь. Он должен был приехать только к вечеру, но, видимо, материнские звонки — те, что она совершала еще до «судного чаепития», — сделали свое дело.
Игорь вошел в дом, пахнущий бензином и тревогой. Он застал Веру на кухне: она спокойно варила кофе в турке, которую привезла с собой.
— Вера? Что здесь происходит? — он не разулся, прошел прямо в центр комнаты. — Мать звонила позавчера в истерике, кричала, что ты ее опозорила, что ты... — он замялся, глядя на жену. — В общем, несла какой-то бред. А соседи на въезде смотрят так, будто я приехал забирать тело.
Вера обернулась. Она выглядела спокойной, но в глазах застыла сталь.
— Твоя мама рассказала тебе про картошку, Игорь? Про то, как я отказалась ее копать?
— Ну, это я слышал. Но при чем здесь... всё остальное?
В этот момент дверь спальни скрипнула, и вышла Антонина Петровна. За одну ночь она как будто уменьшилась в размерах. На ней был тот же халат, но не было былого величия. Увидев сына, она всхлипнула и закрыла лицо краем платка.
— Игорек... сынок... — запричитала она. — Увези ее. Она ведь ведьма. Она всё перевернула, всё испортила. Людям в глаза смотреть нельзя!
Игорь переводил взгляд с матери на жену.
— Вера, я жду объяснений.
Вера выключила плиту. Она понимала: это решающий момент. Если она сейчас начнет оправдываться, она проиграет. Если ударит правдой об Игоревом происхождении — разрушит его мир. Она выбрала третий путь.
— Твоя мать, Игорь, — начала Вера, — решила проучить меня за непослушание. Она пустила слух по всей деревне, что я тебе изменяю. Что в Москве у меня целая очередь любовников, а сюда я приехала только ради твоих денег. Она сделала меня посмешищем для каждой бабки в этом поселке.
Игорь нахмурился. Он знал характер матери, знал ее любовь к гиперболам, но такое...
— Мама, это правда? — тихо спросил он.
— Да она сама... — начала было Антонина, но наткнулась на взгляд Веры и осеклась. — Я просто хотела, чтобы она поняла... чтобы уважала...
— Уважение не строится на лжи, мама, — отрезала Вера. — Игорь, я не стала плакать и просить ее забрать слова назад. Я просто устроила вчера чаепитие. И напомнила Антонине Петровне, что у каждого в шкафу есть свои скелеты. И что если она хочет играть в «грязное белье», то у меня прачечная покрупнее будет.
Игорь сел на лавку, обхватив голову руками. Он был простым мужчиной, инженером, который привык к логике и чертежам. Женские интриги были для него темным лесом.
— И что теперь? — спросил он. — Весь поселок теперь знает... что?
— Теперь весь поселок знает, что я — честная женщина, а твоя мать — человек с очень богатой фантазией и не менее богатым прошлым, — Вера подошла к мужу и положила руку ему на плечо. — Мы сейчас пойдем на огород. Картошку выкопают люди, которых я наняла. А потом мы соберем вещи и уедем.
— Я никуда не поеду! — выкрикнула Антонина Петровна. — Это мой дом!
— Вы останетесь здесь, мама, — спокойно ответила Вера. — Но с этого дня наше общение будет строиться по моим правилам. Никаких сплетен. Никаких проверок. Вы будете получать содержание, которое мы оговорим. Но если я еще раз услышу, что в этой деревне или где-то еще вы открыли рот в мою сторону — те письма, о которых мы говорили, станут достоянием общественности.
К полудню огород был пуст. Нинка-почтальонша и двое ее племянников, работая за тройную плату и подгоняемые ледяным взглядом Веры, вывернули землю за два часа. Картошка, крупная и розовая, лежала в мешках. Ирония судьбы заключалась в том, что она больше никому не была нужна.
Игорь молчал. Он помогал грузить мешки в сарай, но делал это механически. Он чувствовал, как рушится его привычный мир, где мать была непогрешимым авторитетом, а жена — тихой помощницей.
Перед самым отъездом Вера подошла к старой печке-голландке в доме. Она достала из сумки ту самую пачку писем, перевязанную засаленной лентой. Антонина Петровна, стоявшая в дверях, затаила дыхание.
— Смотрите внимательно, мама, — сказала Вера.
Она чиркнула спичкой. Бумага, пожелтевшая от времени, вспыхнула мгновенно. Слова любви, написанные каллиграфическим почерком Геннадия из облисполкома, превращались в серый пепел. Вера бросила пачку в топку и закрыла заслонку.
— Я держу свое слово. Компромата больше нет. Но помните: я всё помню. И мой ДНК-тест... — она сделала паузу, — которого на самом деле никогда не существовало, тоже останется моей маленькой тайной.
Антонина Петровна охнула, осознав, что ее купили на блеф в самый важный момент. Но было поздно. Война была закончена, и она ее проиграла.
Когда машина выезжала из Заречья, Вера опустила стекло. Воздух стал прохладным, пахло осенью и жженой листвой. Баба Шура у колодца проводила их долгим взглядом, но на этот раз не сплюнула, а лишь степенно кивнула. Теперь Веру здесь не презирали. Ее боялись и уважали — а в деревне это часто одно и то же.
Игорь долго молчал, сжимая руль. Наконец, когда они выехали на трассу, он заговорил:
— Ты ведь знала про те письма давно, да?
— Знала.
— Почему не сказала мне?
— Потому что это не мое дело, Игорь. Это была жизнь твоей матери. Пока она не решила, что имеет право разрушить мою.
Он вздохнул, и Вера увидела, как его плечи наконец расслабились.
— Она ведь больше не приедет к нам в Москву, да?
— Приедет, — Вера улыбнулась и накрыла его руку своей. — На Рождество. Но теперь она будет привозить не замечания по поводу пыли на полках, а варенье и благодарность за то, что у нее есть такая невестка.
Машина мчалась к городу. В зеркале заднего вида деревня Заречье превращалась в крошечную точку, утопающую в зелени и старых тайнах. Вера открыла сумочку, достала помаду и подкрасила губы. У нее завтра был важный контракт на пять миллионов, и она знала: если она справилась с целой деревней и разъяренной свекровью, то с какими-то бизнесменами она справится и подавно.
А картошка... картошка была просто поводом, чтобы наконец-то навести порядок в семейном шкафу.
