Когда я перестала улыбаться? Не помню. Кажется, между второй стиркой в неделю и третьей просьбой вынести мусор. Между «спасибо» и «ты же женщина, тебе положено». Между мной прежней и той, что смотрела на меня из зеркала каждое утро.
На кухне пахло кофе. Я не пила кофе уже два года — от него болел желудок. Но варила каждый день. Для него. С двумя ложками сахара, молоко комнатной температуры. Как он любил.
— Ты мне не жена, а домработница! — кричал муж.
Его голос все еще стоял в ушах, хотя с той ссоры прошло три дня. Он кричал, потому что я забыла купить его любимые носки. Те, с синей полоской. Я ехала с работы, заскочила в три магазина, но в голове крутился отчет, который нужно было сдать к утру. И носки вылетели. Просто вылетели.
Я не ответила тогда. Просто повернулась и пошла на кухню мыть посуду. А он продолжил смотреть футбол.
Знаете, что самое страшное в браке? Не крики. Даже не равнодушие. А привычка. Привычка молчать. Привычка глотать слова. Привычка находить ему оправдания, когда их нет.
Чашка в моих руках была теплой. Я поставила ее в шкаф, аккуратно, чтобы не звякнула. Дети спали. Сын — четырнадцать, дочь — десять. В их комнатах было тихо. Мирно.
Я провела ладонью по столешнице. Чисто. Блестит. Я всегда содержала дом в чистоте. Как хорошая домработница.
Именно это слово он использовал. Домработница.
Мой телефон лежал рядом, погасший экраном вниз. За три дня я успела сделать три вещи. Первая — записаться к юристу. Вторая — найти в интернете объявление о сдаче однокомнатной квартиры недалеко от школы. Третья — написать заявление на развод. Распечатать в двух экземплярах. Подписать.
Третья копия лежала в моем телефоне, отправленная самой себе на почту. На всякий случай.
А сегодня утром, пока он брился, я положила один экземпляр в его сумку для документов. Ту самую кожаную сумку, которую я подарила ему на годовщину. Он брал ее только на важные встречи. Завтра у него как раз такая.
Он не знал. Он не заглядывал в свою сумку неделями. Он просто бросал ее на полку в прихожей, а я иногда доставала и протирала пыль.
Как хорошая домработница.
Я вздохнула и посмотрела на часы. Полвторого ночи. Он еще не спал, сидел в кабинете. Слышно было, как он печатал что-то на клавиатуре. Работа. Всегда работа. Или, может, не работа. Мне было уже все равно.
Я не плакала. Даже в тот вечер, после его крика. Слезы закончились год назад, когда он забыл про наш день свадьбы. Вернее, не забыл. Он пришел домой в девять, с цветами. Сказал, что задержался на совещании. А потом я нашла в кармане его пиджака чек из ресторана на две персоны. Время — семь вечера. И две винные бокала в корзине.
Я тогда спросила. Он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал, что это деловой ужин с партнером. Мужчиной. И что я сошла с ума от скуки.
И я поверила. Потому что проще было поверить.
Но слезы после того случая больше не приходили. Как будто что-то внутри пересохло.
Я встала из-за стола и выключила свет на кухне. В прихожей горела лампа. Его сумка лежала на полке. Черная, кожаная, с блестящей застежкой.
Рука сама потянулась к ней. Я открыла молнию, заглянула внутрь. Папка с документами, блокнот, несколько ручек. И сверху, ровно посередине, белый конверт. Мое заявление. Я провела пальцем по гладкой бумаге, потом закрыла сумку.
Завтра. Все решится завтра.
Я пошла в спальню, разделась и легла на свой край кровати. На его стороне лежала его пижама. Я не стала ее убирать.
Глаза закрылись сами. Сон не шел. В голове прокручивался завтрашний день. Он найдет заявление. Возможно, на самой встрече. Или после. Он позвонит. Будет кричать. Или нет. Может, просто приедет домой и начнет разговор.
Я представляла его лицо. Удивление. Гнев. Непонимание. Пятнадцать лет вместе. Двое детей. Квартира. Машина. Дача. Все, что называют «крепкой семьей». Все, что снаружи.
А внутри — пустота. Я как будто жила в красивой, идеально убранной комнате, где каждый предмет стоял на своем месте. И только я знала, что под ковром — грязь. Под диваном — пыль. В шкафу — скелеты.
И я устала притворяться, что их нет.
Утро пришло серое, дождливое. Я разбудила детей, приготовила завтрак. Каша для Маши, яичница для Артема. Бутерброды с сыром. Чай.
Он вышел из спальни, когда я мыла посуду. Пахло его гелем для душа, тем самым, дорогим, который я покупала в фирменном магазине. Он подошел ко мне сзади, обнял за талию. Поцеловал в шею.
— Доброе, — пробормотал. — Что на завтрак?
Я не дрогнула. Не отстранилась. Просто повернулась и указала на стол. — Там все готово.
Он кивнул, сел, открыл ноутбук. Начал есть, не отрываясь от экрана. Я наблюдала за ним, стоя у раковины. Его профиль. Знакомые черты. Человек, с которым я прожила пятнадцать лет. Спала в одной кровати. Рожала детей. Планировала будущее.
И сейчас я смотрела на него как на чужого.
Он доел, встал, пошел одеваться. Через десять минут вышел из спальни в костюме. Галстук был криво завязан. Раньше я всегда подходила и поправляла. Сейчас просто смотрела.
— Вечером буду поздно, — бросил он, беря сумку с полки. — Не жди.
— Хорошо, — сказала я.
Дверь закрылась. Я подошла к окну, увидела, как он садится в машину. Заводит. Уезжает.
Первый этап пройден.
Дети ушли в школу. Я осталась одна в тишине. Сегодня у меня был выходной. По плану — уборка, готовка, глажка. По факту — я села за стол и открыла ноутбук. Начала искать работу. Не просто работу, а что-то с возможностью переезда. В другой город, может быть. Подальше.
Мой диплом бухгалтера лежал в шкафу. Последние пять лет я работала в маленькой фирме, зарплата — сорок пять тысяч. Этого хватало на продукты и на мелкие расходы для детей. Его восемьдесят — на все остальное. На кредит за машину, на коммуналку, на отпуск раз в год.
Я знала, что одна не потяну квартиру в этом городе. Цены за последние годы взлетели. Однокомнатная — минимум двадцать пять тысяч в месяц. Плюс школа, кружки, еда, одежда. Моих сорока пяти не хватит.
Значит, нужно искать что-то с большим доходом. Или уезжать туда, где дешевле.
Я открыла сайт с вакансиями. Начала просматривать. Требования: опыт от пяти лет, знание программ, готовность к переработкам. Зарплата — от шестидесяти. Это уже лучше.
Я составила резюме. Отправила в пять компаний. Потом еще в три. Потом закрыла ноутбук и пошла мыть полы.
Рутина успокаивала. Движения, доведенные до автоматизма. Швабра, вода, средство с запахом лимона. Я начищала паркет, пока он не стал блестеть. Как хорошая домработница.
Внезапно зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я ответила.
— Алло, это Елена? — женский голос.
— Да, я слушаю.
— Здравствуйте, я из агентства недвижимости. Вы интересовались однокомнатной квартирой на улице Ленина? К сожалению, она уже сдана. Но у нас есть другие варианты. Могу я рассказать?
Я слушала, глядя на свой сверкающий пол. Квартира. Чужой дом. Новая жизнь. Страшно. Но еще страшнее — остаться здесь.
— Да, расскажите, — сказала я.
Мы договорились о встрече на послезавтра. Я записала адрес. Повесила трубку.
И тут телефон зазвонил снова. На этот раз — он.
Сердце не заколотилось. Не замерло. Просто стало тяжелым. Как будто внутри положили камень. Я посмотрела на экран. «Дима». Я подождала три гудка, потом взяла трубку.
— Алло, — сказала я ровным голосом.
— Что это такое? — его голос был сдавленным. Злым. Но не кричал. Еще нет.
— Что именно?
— В моей сумке. Конверт. Это твоих рук дело?
Я закрыла глаза. — Да. Мое.
Наступила тишина. Я слышала его дыхание. Частое, прерывистое.
— Ты с ума сошла? — он прошипел. — Что за бред ты написала?
— Это не бред, — сказала я. — Я хочу развода.
Он рассмеялся. Резко, беззвучно. — Развода? На каком основании? Из-за носков? Ты что, совсем крыша поехала?
— Нет, — сказала я. — Не из-за носков. Из-за всего.
— Объясни, — потребовал он. — Сейчас же.
Я вздохнула. — Я не буду объяснять по телефону. Вечером поговорим.
— Мы поговорим сейчас! — он повысил голос. — Я приеду через полчаса. Сиди дома.
— Я дома, — ответила я и положила трубку.
Он не перезвонил.
Я посмотрела на часы. Полдень. До его приезда — тридцать минут. Я закончила мыть пол, убрала ведро. Пошла в ванную, умылась. Посмотрела в зеркало. Женщина с бледным лицом, темными кругами под глазами. Но глаза были спокойными. Пустыми.
Я не знала, что буду говорить. Не репетировала речь. Все, что накопилось за эти годы, было хаосом внутри. Обиды, унижения, молчание. Как это выложить в слова? Как объяснить, что смерть брака началась не вчера, а много лет назад, с маленьких уступок, с тихого согласия, с потерянной себя?
Я надела джинсы и свитер. Простую одежду, в которой чувствовала себя собой. Не его женой, не мамой, не домработницей. Просто собой.
Он приехал через двадцать пять минут. Я услышала, как хлопнула дверь машины, потом шаги по лестнице. Ключ в замке. Дверь распахнулась.
Он вошел, сбрасывая ботинки. В руке — сумка. И мой конверт. Он швырнул его на пол в прихожей.
— Объясняй, — сказал он, не снимая пальто. — Быстро.
Я подняла конверт, положила на тумбу. — Давай сядем.
— Я не буду сидеть! — он крикнул. — Ты вообще понимаешь, что написала? Развод? Ты в своем уме? А дети? А семья? А что люди скажут?
Я посмотрела ему в глаза. — Мне все равно, что скажут люди.
Он отступил на шаг, будто я ударила его. Его лицо исказилось от гнева. — Ты сошла с ума. Это все гормоны. Или климакс. Тебе к врачу надо.
Я не ответила. Просто ждала.
— Говори! — он топнул ногой. — Что я такого сделал? Зарабатываю, домой ношу, детей обеспечиваю. Не пью, не бью. Чего тебе еще надо?
Я покачала головой. — Ты прав. Ты хороший добытчик. Но ты плохой муж.
— Что? — он фыркнул. — Это еще что значит?
— Это значит, что за пятнадцать лет ты ни разу не спросил, как я себя чувствую. Не помнил, что я не пью кофе. Не замечал, что я больше не ношу твой любимый цвет. Ты называл меня домработницей. И был прав. Я ей и стала.
Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза. — Ты из-за одного слова затеяла весь этот цирк? Да я просто сорвался! Устал!
— Нет, — сказала я тихо. — Не из-за одного слова. Из-за каждого дня, когда ты меня не видел. Из-за каждой ночи, когда ты поворачивался ко мне спиной. Из-за каждого раза, когда я просила о помощи, а ты отмахивался. Из-за того, что я исчезла для тебя. И ты даже не заметил.
Он молчал. Щеки его покраснели. — И что? Все семьи так живут. Это быт. Ты думала, брак — это сплошная романтика?
— Нет, — сказала я. — Я думала, брак — это когда двое. А у нас давно один. Ты. И я, которая существует для твоего удобства.
Он снял пальто, бросил на стул. Прошелся по комнате. — Хорошо. Допустим, я был не прав. Ну не замечал. Но ты же сама все делала! Ты не просила!
— Я просила, — сказала я. — Ты не слышал.
Он остановился, сжал кулаки. — Так что, теперь развод? Бросаем пятнадцать лет? Рушим детям жизнь?
— Их жизнь уже разрушена, — сказала я. — Они живут с родителями, которые не любят друг друга. Которые не разговаривают. Которые терпят. Ты думаешь, они не видят?
— Они видят нормальную семью! — он крикнул.
— Нет, — сказала я. — Они видят ложь.
Он подошел ко мне вплотную. Я не отступила. Он был выше, крупнее. Раньше я бы испугалась. Сейчас нет.
— Ты не получишь детей, — прошипел он. — У тебя нет денег, нет жилья. Суд оставит их мне.
— Возможно, — сказала я. — Но я попытаюсь.
— Ты с ума сошла! — он отступил, провел рукой по лицу. — Ладно. Ладно. Я все понял. Ты хочешь внимания. Хочешь, чтобы я изменился. Хорошо. Я изменюсь. Начну замечать. Буду помогать. Мы сходим к психологу. Все исправим.
Это была вторая волна. Торг.
Я смотрела на него и видела, что он не верит в свои слова. Он просто говорит то, что должно сработать. То, что остановит этот кошмар.
— Нет, Дима, — сказала я мягко. — Мы не исправим. Потому что ты не хочешь меняться. Ты хочешь, чтобы все осталось как было. Чтобы я продолжала молчать и терпеть. А я не могу больше.
Он замер. Лицо его стало каменным. — Значит, так? Решение окончательное?
— Да.
Он кивнул. Развернулся, пошел к выходу. Взял пальто. Уже в дверях обернулся. — Квартиру не отдам. Детей тоже. Ты останешься ни с чем. Подумай об этом.
— Я уже подумала, — сказала я.
Дверь закрылась.
Я опустилась на стул в прихожей. Руки дрожали. Но внутри было пусто и тихо. Я сделала это. Сказала. Начала.
Это было только начало.
Вечером дети вернулись из школы. Я не сказала им ничего. Они поужинали, сделали уроки, посмотрели телевизор. Все как обычно. Только папа не пришел.
Он позвонил поздно, сказал, что задерживается на работе. Я сказала детям, что у него срочный проект. Они кивнули, не задавая вопросов.
На следующий день я поехала на встречу с агентом по недвижимости. Квартира оказалась маленькой, но чистой. Район не самый лучший, но рядом школа. Аренда — двадцать две тысячи. Я сказала, что подумаю.
Потом пошла к юристу. Женщина лет пятидесяти, с умными глазами. Выслушала, кивала.
— Ситуация стандартная, — сказала она. — Двое детей, совместно нажитое имущество. Квартира в ипотеке, дача в собственности у мужа. Машина у мужа. Ваши шансы получить детей — пятьдесят на пятьдесят. Если дети захотят остаться с вами, суд прислушается. Но нужны доказательства, что вы можете их содержать.
— У меня есть работа, — сказала я.
— Зарплата сорок пять. Мало. Нужно либо больше, либо доказать, что у мужа есть проблемы, делающие его неподходящим опекуном. Алкоголь, насилие, аморальный образ жизни.
— У него ничего этого нет, — сказала я. — Он просто… равнодушен.
Юрист вздохнула. — Этого недостаточно. Советую сначала найти жилье и работу с большим доходом. И поговорить с детьми. Узнать их мнение.
Я вышла от нее с тяжелым сердцем. Она была права. Мои шансы были призрачными.
Но отступать было уже поздно.
На работе меня вызвал начальник. Маленький кабинет, запах табака.
— Елена, — сказал он. — Ты хороший специалист. Но последнее время ты часто отвлекаешься. Вчерашний отчет был с ошибками.
— Извините, — сказала я. — Это больше не повторится.
— Надеюсь, — он посмотрел на меня оценивающе. — У нас сокращение. Не хотелось бы тебя терять, но…
— Я все понимаю, — сказала я быстро. — Я буду внимательнее.
Он кивнул, отпустил.
Я вышла в коридор, прислонилась к стене. Еще один удар. Работа — мое единственное преимущество. Если я ее потеряю…
Я вернулась за стол, открыла компьютер. Начала проверять отчет. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки.
Нельзя сломаться. Не сейчас.
Вечером он пришел домой. Обычное время. Дети уже спали. Я сидела на кухне, пила чай. Он вошел, сел напротив.
— Я поговорил с юристом, — сказал он без предисловий. — Ты не получишь ни детей, ни квартиру. Дачу и машину — тем более. Уйдешь с чем пришла.
Я смотрела на него. Его лицо было спокойным, уверенным. Он уже все просчитал.
— Я буду бороться, — сказала я.
— Бороться? — он усмехнулся. — Чем? У тебя нет денег на хорошего адвоката. У меня есть. Я зарабатываю в два раза больше. У меня стабильная работа. У тебя — крошечная зарплата в конторе, которую вот-вот закроют. Суд будет на моей стороне.
Я молчала. Он был прав. По всем пунктам.
— Я готов предложить тебе сделку, — сказал он. — Ты отказываешься от претензий на детей и на имущество. Я выплачиваю тебе сто тысяч. Развод — по обоюдному согласию, без суда. Ты уезжаешь. И мы больше не общаемся.
Сто тысяч. За пятнадцать лет. За двоих детей. За все, что было.
Я посмотрела на свои руки. На простые золотые кольца, наши обручальные. Я никогда их не снимала.
— Нет, — сказала я тихо.
— Что? — он не понял.
— Нет, — повторила я громче. — Я не продам детей за сто тысяч.
Он вскочил. — Ты с ума сошла! Это не продажа! Это реализм! Ты же сама понимаешь, что проиграешь!
— Возможно, — сказала я. — Но я попробую.
— Ты разрушишь все! — он кричал, но уже тише, чтобы не разбудить детей. — И себя, и меня, и их! Ради чего? Ради своих обид?
— Ради того, чтобы они видели, что их мама — не тряпка, — сказала я. — Чтобы они знали, что иногда нужно бороться, даже если шансов нет.
Он смотрел на меня, и в его глазах было не только злость. Было недоумение. Он действительно не понимал.
— Ты ненормальная, — прошептал он. — Я не узнаю тебя.
— Да, — сказала я. — Я тоже.
Он ушел в кабинет, хлопнув дверью.
Я осталась сидеть за столом. Чай остыл. Я допила его до дна. Горький, холодный.
На следующий день я пошла в банк. У меня была небольшая сумма на книжке, которую я копила несколько лет. Подарки от родителей, премии. Пятьдесят тысяч. Я сняла их все.
Потом поехала в агентство недвижимости, подписала договор аренды той квартиры. Внесла залог и оплату за первый месяц. Двадцать две плюс десять — тридцать две тысячи. У меня осталось восемнадцать.
Я вернулась домой, начала собирать вещи. Не все. Только самое необходимое. Свою одежду, документы, детские вещи, которые они любят. Несколько книг. Фотографии.
Я сложила все в большие сумки, спрятала их в шкаф в прихожей. Ждать.
Дети пришли из школы. Я накормила их, помогла с уроками. Потом сказала, что хочу поговорить.
Мы сели в гостиной. Я смотрела на их лица. Артем — уже почти мужчина, серьезный, замкнутый. Маша — еще ребенок, с большими глазами.
— Ребята, папа и я решили… пожить отдельно, — начала я.
Артем нахмурился. — Вы разводитесь?
Я кивнула. — Да.
— Почему? — спросила Маша.
Я искала слова. Простые, честные. — Потому что мы больше не любим друг друга. И когда люди не любят, им тяжело жить вместе.
— Но вы же не ссоритесь, — сказал Артем.
— Иногда молчание хуже ссор, — сказала я.
Он смотрел на меня, потом кивнул. — Я так и думал.
— Я хочу, чтобы вы остались со мной, — сказала я. — Но папа тоже хочет, чтобы вы остались с ним. Будет суд, который решит. Я сделаю все, чтобы вы были со мной. Но если суд решит иначе… вам придется жить с папой.
Маша заплакала. Я обняла ее.
— Я не хочу выбирать, — сказал Артем. — Я хочу, чтобы вы были вместе.
— Я знаю, — сказала я. — Но так не получится.
Мы сидели втроем, обнявшись. Я чувствовала их тепло. Их страх. Их непонимание.
И впервые за долгое время я заплакала. Тихо, без звука. Слезы текли сами, и я не пыталась их остановить.
Вечером он пришел. Я сказала ему, что поговорила с детьми. Он кивнул.
— Они останутся со мной, — сказал он. — Я поговорил с ними вчера. Артем сказал, что хочет жить со мной. Маша, конечно, захочет к тебе. Но старший ребенок имеет больше веса в суде.
Я смотрела на него. Он говорил спокойно, деловито. Как о бизнес-плане.
— Ты поговорил с ними без меня? — спросила я.
— Да. Чтобы узнать их мнение. Чтобы они не находились под твоим влиянием.
Я поняла, что проиграла. Еще даже не начав. Он все продумал. Все рассчитал.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я завтра съезжаю.
Он удивился. — Куда?
— Я сняла квартиру.
— На какие деньги?
— На свои.
Он усмехнулся. — На пятьдесят тысяч? Надолго не хватит.
— Хватит на первое время.
Он покачал головой. — Ты упрямая. Как всегда.
Я не ответила. Пошла в спальню, легла. Он лег рядом. Мы лежали спиной к спине, как последние годы. Никто не заснул.
Утром я встала первая. Разбудила детей, собрала их в школу. Потом вынесла сумки в машину. Старую, свою, которую купила еще до свадьбы. Она еле завелась.
Он стоял в дверях, смотрел. — Позвони, когда устроишься.
Я кивнула. — Договорились.
Дети вышли, сели в машину. Маша плакала. Артем смотрел в окно. Я завела машину, тронулась.
В зеркале заднего вида я видела, как он стоит на крыльце. Один. Пока мы не свернули за угол.
Новая квартира оказалась еще меньше, чем я думала. Две комнаты, но одна — проходная. Мы расставили вещи. Маша помогала, Артем сидел на своем чемодане, не двигаясь.
Я включила чайник, стала расставлять посуду по шкафам. Руки делали все сами. Голова была пустой.
Потом я отвела детей в школу. Вернулась, села на пол в пустой комнате и смотрела в стену.
Что я сделала? Куда я привела своих детей? В маленькую квартирку в плохом районе. Без отца. Без уверенности в завтрашнем дне.
Мой телефон завибрировал. Сообщение от него. «Пришли реквизиты для перевода денег на содержание детей. Жду».
Я не ответила.
Наступили дни, похожие друг на друга. Я водила детей в школу, ездила на работу, возвращалась, готовила, проверяла уроки. Он забирал их на выходные. Они уезжали молча, возвращались молча.
Я искала новую работу. Отправляла резюме. Меня приглашали на собеседования, но везде требовался полный рабочий день, а мне нужен был гибкий график для детей. Отказывали.
Деньги таяли. Через месяц у меня осталось пять тысяч. Я взяла подработку — вела бухгалтерию у маленького ИП по вечерам. Платили мало, но что-то.
Однажды вечером, когда я сидела над отчетами, зазвонил телефон. Незнакомый номер.
— Алло?
— Елена? — мужской голос. — Это Игорь Сергеевич, мы с вами встречались на собеседовании на прошлой неделе.
Я вспомнила. Директор небольшой фирмы, производство мебели. Мне понравилось, но он сказал, что перезвонит. Я уже не ждала.
— Да, помню, — сказала я.
— Я хочу предложить вам работу, — сказал он. — Главный бухгалтер, удаленно, с посещением офиса два раза в неделю. График гибкий. Зарплата — семьдесят тысяч. Устраивает?
Я не поверила своим ушам. Семьдесят. Это почти в два раза больше, чем сейчас.
— Да, — сказала я быстро. — Устраивает.
— Отлично. Тогда завтра приходите в офис, обсудим детали.
Мы договорились. Я положила трубку, руки дрожали. Семьдесят тысяч. Это шанс. Это возможность доказать в суде, что я могу обеспечивать детей.
Я позвонила юристу, рассказала. Она обрадовалась. — Теперь ваши шансы сильно выросли. Подавайте на развод с требованиями о детях и алиментах.
Я подала. Через неделю получила повестку в суд.
Он пришел на первое заседание с адвокатом. Я — со своей юристкой. Судья — женщина лет пятидесяти, строгая.
Мы сидели напротив друг друга. Он не смотрел на меня.
Судья заслушала требования. Он требовал оставить детей с ним, ссылаясь на стабильный доход и жилищные условия. Я приводила доводы о своей новой работе, о том, что дети привязаны ко мне, что младшая дочь нуждается в материнском уходе.
Судья назначила психолого-педагогическую экспертизу для детей. И отложила заседание на месяц.
Мы вышли из зала. Он подошел ко мне.
— Ты все еще не одумалась? — спросил он.
— Нет, — сказала я.
— Ты проиграешь, — сказал он. — У меня есть свидетели, что ты нестабильна. Что у тебя были нервные срывы.
Я посмотрела на него. — Какие свидетели?
— Мама. Сестра. Они готовы подтвердить.
Я поняла. Его мама, которая всегда меня критиковала. И его сестра, которая завидовала нашей семье. Они встали на его сторону.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть подтверждают.
Я развернулась и ушла.
Экспертиза прошла через две недели. С детьми беседовал психолог. Потом он вызвал нас обоих по отдельности.
Мне задавали вопросы о детях, об их привычках, интересах, проблемах. Я отвечала. Потом спросили про наши отношения.
— Почему вы решили развестись? — спросила психолог, женщина с мягким голосом.
— Потому что я перестала быть человеком в этом браке, — сказала я. — Я стала функцией. И я хочу, чтобы мои дети видели, что у матери есть достоинство. Что она может постоять за себя.
Психолог кивнула, что-то записала.
Через неделю я получила заключение. Рекомендация — оставить детей с матерью, так как эмоциональная связь с ней сильнее, отец проявляет недостаточную вовлеченность в их жизнь. Но с условием частых встреч с отцом.
Я плакала, читая эти строки. У меня был шанс.
Следующее заседание было решающим. Его адвокат приводил доводы о моей «нестабильности», ссылался на показания родственников. Моя юристка приводила заключение экспертизы, данные о моей новой работе.
Судья удалилась для принятия решения.
Мы ждали в коридоре. Он сидел напротив, ссутулившись. Впервые за все время я увидела на его лице усталость. Не злость, не уверенность — усталость.
— Лена, — сказал он тихо. — Давай прекратим это. Давай договоримся.
Я посмотрела на него. — Как?
— Дети живут с тобой. Я плачу алименты. Квартиру продаем, делим пополам. Машину я оставляю себе. Дача — мне. Ты не претендуешь на нее.
Я молчала. Это было больше, чем я рассчитывала.
— Почему? — спросила я.
— Потому что я устал, — сказал он. — И потому что я вижу, как они смотрят на меня. Как будто я монстр.
Я не ответила.
Судья вышла, объявила решение. Дети остаются со мной. Он выплачивает алименты в размере трети дохода. Квартира подлежит разделу, но поскольку она в ипотеке и выплачивается из общих средств, суд предлагает нам договориться о выкупе долей или продаже.
После заседания мы вышли вместе. Стояли на ступенях суда.
— Я найду покупателя на квартиру, — сказал он. — Твою долю переведу.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня. — Прости.
Я удивилась. Он никогда не просил прощения.
— За что? — спросила я.
— За все, — сказал он. — За то, что не видел тебя. За то, что называл домработницей. За то, что довел до этого.
Я смотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила пятнадцать лет. И внезапно я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только усталость. И легкую грусть.
— Я не прощу, — сказала я. — Но я отпускаю.
Он кивнул. — Справедливо.
Он развернулся и пошел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.
Прошло полгода. Квартиру мы продали, деньги разделили. Моей доли хватило на первоначальный взнос за маленькую двухкомнатную квартиру в спальном районе. Не ипотека, а прямая покупка у пожилой пары. Старая, но наша.
Дети привыкли. Артем стал больше разговаривать. Маша перестала плакать по ночам. Они виделись с отцом каждые выходные. Иногда он звонил, спрашивал, как дела. Иногда я слышала в его голосе тоску. Но это была уже не моя проблема.
Я работала. Семьдесят тысяч оказались реальными. Я справлялась. Вечерами училась на онлайн-курсах по финансовому менеджменту. Хотела расти дальше.
Однажды, возвращаясь с работы, я зашла в кафе выпить кофе. Я снова стала пить кофе. Научилась любить его горький вкус.
За соседним столиком сидела пара. Молодая, лет двадцати пяти. Он что-то рассказывал, она смеялась, смотря ему в глаза. В ее взгляде было обожание. В его — удовольствие.
Я смотрела на них и не чувствовала зависти. Только легкую ностальгию по тому времени, когда мы с Димой тоже так сидели. Когда я смотрела на него так же. Когда он смотрел на меня.
Но это прошло. И, возможно, пройдет и у них. А может, и нет. Кто знает.
Я допила кофе, расплатилась, вышла на улицу. Была осень. Листья желтели. Я закуталась в пальто, пошла к автобусной остановке.
Дома меня ждали дети. Домашние задания, ужин, разговоры. Наша новая жизнь. Не идеальная, не сказочная. Но настоящая.
Я больше не была домработницей. Я была просто Еленой. Мамой. Бухгалтером. Женщиной, которая начинала все с нуля.
И это было достаточно.
