Всё было спокойно, и ничто не предвещало беды. В июне 1854 года Петербург изнывал от духоты, и никто ещё не знал, что холера уже пробралась в город.
Александра Андреевна Чайковская почувствовала недомогание утром, а к вечеру её не стало. Четырнадцатилетний Петя узнал о смерти матери, находясь в Училище правоведения, и эта весть переломила его жизнь надвое.
Даже спустя двадцать лет память об этом дне будет жечь его так, словно всё случилось вчера. В знаменитой переписке с Надеждой фон Мекк, уже будучи зрелым мастером, он с горечью признается, что смириться с тем, что мама исчезла в небытие навеки, он так и не смог.
Но кем была эта женщина? И откуда в уральском Воткинске взялась француженка с фамилией Ассиер?
Читатель, надеюсь, простит мне небольшое отступление в глубь веков. Ибо история матери Чайковского начинается далеко от России, в Саксонии, на Мейсенской фарфоровой мануфактуре.
В 1764 году туда прибыл из Парижа молодой скульптор Мишель-Виктор Асье. Родом он был из Версаля, учился в Королевской академии, предположительно у самого Этьена Фальконе. Гран-при не получил, зато получил выгодный пятнадцатилетний контракт с саксонским курфюрстом и уехал в Дрезден лепить из фарфора то, что его правнук будет лепить из звуков.
Асье создавал статуэтки детей и амуров, аллегории и мифологические сцены. Его фигурки отличались изяществом и какой-то особенной нежностью. Мейсенский фарфор той эпохи ценился на вес золота, а работы Асье украшали кабинеты европейских монархов. Для Екатерины II он вместе с Кендлером создал «Большой русский заказ» из сорока фигурных композиций.
В Саксонии скульптор обрел семейное счастье с австрийкой Марией Кристиной Элеонорой Виттиг. В этом браке родилось шестеро наследников. Один из них, юный Михаэль Генрих Максимилиан, в 1795 году решился круто изменить судьбу. Семнадцатилетний юноша покинул отчий дом ради карьеры в далекой Российской империи, где ему предстояло обучать кадетов Артиллерийского и Инженерного корпуса иностранным наречиям.
Прошло всего пять лет, и иностранец исчез, а вместо него появился российский подданный Андрей Михайлович Ассиер. Новая фамилия зазвучала весомо, с твердым русским «р» на конце. Жизнь на новой родине удалась, он блестяще проявил себя в таможенном деле, и итогом безупречной службы стали генеральский чин действительного статского советника и три доходных дома в столице.
В спутницы жизни он выбрал дочь дьякона, Екатерину Михайловну Попову. Так причудливо сплелись корни будущего гения: французская утонченность и австрийская кровь по отцу смешались с русской духовной традицией по матери.
У четы Ассиеров было четверо детей. Младшая, Александра, родилась в грозном 1812 году, под зарево пожаров московской кампании Наполеона. Девочка рано осиротела, ведь ей не было и шести, когда скончалась мать. Отец, будучи человеком прагматичным, вскоре женился вновь, а детей от первого брака определил на воспитание в казённые стены.
Александра попала в Училище женских сирот (будущий Патриотический институт), считавшееся одним из самых престижных заведений Петербурга. Уровень образования там был высочайшим: словесность читал сам Пётр Плетнёв, друг Пушкина и будущий ректор университета.
Воспитанницам преподавали языки, точные науки, риторику. Именно там Александра всем сердцем полюбила музыку, называя в девичьем дневнике арфу «инструментом несравненным».
По воспоминаниям Модеста Ильича Чайковского, брата и биографа композитора, характер матери разительно отличался от отцовского. Александра Андреевна не расточала нежности попусту и была сдержанна в проявлении чувств. Её глубокая доброта была деятельной и строгой, так как она предпочитала доказывать любовь поступками, а не словами.
Откуда эта сдержанность?
То ли от ранней потери матери, то ли от казённого воспитания. А дед-француз, говорят, тоже был не слишком сентиментален. В январе 1829 года семнадцатилетняя Александра покинула стены училища. Сохранились её тетрадки тех лет, и по ним видно, с каким тёплым чувством она прощалась с заведением. Почерк ровный, стиль безупречный. Хорошее образование давали в Патриотическом институте.
А через четыре года девица Ассиер вышла замуж. Жениху было почти сорок лет. Илья Петрович Чайковский, горный инженер и вдовец с дочерью Зинаидой на руках, был двадцатым ребёнком в семье вятского городничего. Служил он в департаменте горных и соляных дел, карьеры не сделал и жил на жалованье. Человек добродушный и приветливый, но без амбиций.
Чем он прельстил двадцатиоднолетнюю образованную барышню? Модест Чайковский писал, что отец женился по любви. Но, читатель, любовь любовью, а Александра Андреевна ни знатностью, ни богатством похвастаться не могла. Приданого за ней не было. Зато были большие тёмные глаза и чудесный голос, а ещё особенные руки. Много лет спустя Пётр Ильич с тоской воскликнет, что таких прекрасных рук он больше никогда в жизни не встречал.
Осенью 1833 года сыграли свадьбу, и вскоре молодая семья отправилась на Урал: Илья Петрович получил назначение на Камско-Воткинский завод.
В их воткинском доме музыку любили: из столицы привезли механическую оркестрину, а по вечерам часто звучал живой голос. Александра Андреевна садилась за рояль и исполняла романсы Алябьева. Петя, второй сын в семье, появившийся на свет весной 1840 года, слушал эти мелодии как заворожённый.
«Не было лучшего удовольствия у Пети, чем, уютно устроившись в большом кресле, слушать задушевное пение матери», - вспоминала семья.
Мальчик родился слабеньким, перенёс операцию, и мать, возможно, поэтому выделяла его среди остальных. Поездка на воды летом 1845 года стала для пятилетнего Пети временем абсолютного счастья: он безраздельно владел вниманием обожаемой мамы. Это чувство исключительной близости осталось в его памяти как самое светлое впечатление детства.
Отец часто называл сына «жемчужиной семьи», ласково гладя по голове. Мать же лишь сдержанно улыбалась в ответ, но в те редкие моменты, когда она позволяла себе проявить ласку, радость ребёнка была безграничной.
В 1848 году Илья Петрович оставил службу. Началась череда переездов: сначала Москва, затем уральский Алапаевск, где отец управлял частным предприятием, а в 1850 году десятилетнего Петю привезли в столицу, чтобы определить в Императорское училище правоведения.
Сцена расставания с матерью вошла во все биографии Чайковского. Когда карета тронулась, мальчик вцепился в колёса и кричал так, что кучер остановил лошадей. Его оттащили, карета уехала, а мать всё махала из окна.
Нина Берберова в книге «Чайковский. История одинокой жизни» описала этот эпизод с такой силой, что он попал потом во все фильмы о композиторе. Но за началом разлуки последовало счастливое воссоединение
В 1852 году семья Чайковских окончательно обосновалась в Петербурге, и разлука закончилась. Жили они совсем рядом, буквально через дорогу от училища. Тётка Екатерина Андреевна обитала в доме на углу Фонтанки и Косого переулка. Александра Андреевна часто приходила к ней и подолгу смотрела в окна учебного заведения, пытаясь разглядеть сына, а Пётр тайком пробирался в угловую спальню, чтобы хоть издали увидеть свою обожаемую «мамашеньку».
Окна напротив окон, и целых два года счастья.
Тринадцатого июня 1854 года Александра Андреевна почувствовала недомогание, а к вечеру стало ясно, что это холера. Болезнь развивалась стремительно, врачи прописали горячую ванну.
Александра Андреевна скончалась в этой ванне.
Ей было сорок два года. Петру Ильичу было четырнадцать. Его младшим братьям-близнецам Модесту и Анатолию всего четыре года. Они потеряли мать, толком не успев её узнать. После проводов отец с младшими детьми переехал к брату, а Пётр вернулся в училище.
Позже он напишет братьям, что изо всех сил пытается своей заботой восполнить для них материнское тепло и, судя по воспоминаниям Модеста, ему это удалось: никакой, даже самый опытный педагог или любящая женщина, не смогли бы заменить им брата Петю. Ему они доверяли свои тайны безоговорочно.
Спустя двадцать три года после трагедии Чайковский в письме к фон Мекк вновь вернётся к теме смерти матери.
«Отрицая вечную жизнь, я вместе с тем с негодованием отвергаю чудовищную мысль, что никогда, никогда не увижу нескольких дорогих покойников. Я, несмотря на победоносную силу моих убеждений, никогда не помирюсь с мыслью, что моя мать, которую я так любил и которая была таким прекрасным человеком, исчезла навсегда и что уж никогда мне не придётся сказать ей, что и после двадцати трёх лет разлуки я всё так же люблю её...»
Романс Алябьева «Соловей» всегда вызывал у него слёзы, потому что в этой мелодии ему слышался живой голос матери.
Двадцатого октября 1893 года Пётр Ильич Чайковский ужинал с друзьями в ресторане Лейнера на Невском проспекте. В Петербурге свирепствовала холера, но композитор выпил стакан сырой воды.
- Я не верю в холеру! - заявил он.
Через пять дней он умер от той же болезни, что и мать.
Врачи настаивали на горячей ванне, но Чайковский отказывался. Брат Модест вспоминал, что Пётр Ильич ссылался на смерть матери, которая скончалась именно в ванной.
Суеверный страх? Или память о том июньском дне 1854 года, когда четырнадцатилетний мальчик узнал, что мамочки больше нет?
Александру Андреевну похоронили на Смоленском кладбище в Петербурге, рядом с няней Пушкина Ариной Родионовной и поэтом Тредиаковским. Её сын покоится в Александро-Невской лавре, в Некрополе мастеров искусств.
А мейсенский фарфор работы Мишеля-Виктора Асье до сих пор продаётся на аукционах за десятки тысяч евро. Фигурки детей и амуров, изящные и хрупкие, которые пережили и скульптора, и его правнука-композитора.