Я отсидел 12 лет за правду. Думал, вернусь домой, буду жить спокойно, дышать полной грудью. Но оказалось, что мою деревню захватила банда отморозков. Главарь пришел ко мне и сказал, плати или мы сожжем твой дом. Он думал, я испугаюсь. Он не знал, что на зоне я прошел через такое, что ему и не снилось.
Пыльный автобус, скрипнув рессорами, медленно пополз по разбитой грунтовке, оставляя позади одинокую фигуру. Андрей Берсенев поправил лямку старого армейского вещмешка и глубоко вдохнул. Воздух здесь был другим, не тюремным, спёртым и кислым, а густым, наполненным горечью полыни, теплом разогретого асфальта и свежестью далёкой реки. Тридцать четыре года. Двенадцать из них вычеркнуты, вырезаны из жизни тупым ножом. Он посмотрел на свои руки, Широкие ладони, сбитые костяшки, которые давно зажили, но память о том дне, когда он вступился за девчонку в городском парке, осталась навсегда. Сын прокурора тогда долго лечился в частной клинике, а Андрей поехал валить лес. Он двинулся в сторону деревни. Ботинки глухо стучали по сухой земле. Вокруг простирались поля, но они выглядели сиротами, неухоженными, одичавшими. Раньше здесь колосилась рожь, гудели комбайны, а теперь ветер гонял сухой бурьян.
Деревня Березовка встретила его тишиной. Не той благодатной, когда люди отдыхают после трудов, а настороженной, пугливой. Заборы покосились, многие окна глядели на улицу пустыми глазницами, забитыми досками крест-накрест. Дом матери стоял на окраине, у самого леса, словно часовой, забытый сменившимся караулом. Андрей замедлил шаг, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна. Это было единственное место на земле, которое ждало его, несмотря ни на что. Бревенчатые стены потемнели от времени и дождей, но наличники, те самые с резными петушками и лучистым солнцем, над которыми отец скрапел долгими зимними вечерами, держались. Они посерели, покрылись сетью мелких трещин, но хранили тепло рук мастера, ушедшего слишком рано.
Калитка жалобно взвизгнула, когда он толкнул ее. Двор зарос крапивой в человеческий рост, лишь узкая тропинка вела к крыльцу, пробитая слабыми ногами. На верхней ступеньке, сгорбившись, сидела маленькая старушка и перебирала лесной ягоды в эмалированной миске.
- Мама! – тихо позвал Андрей. Она вздрогнула, словно птица, почуявшая беду. Миска выпала из ослабевших рук, дробно застучала по ступеням, и красная брусника рассыпалась по гнилым доскам, как капли крови. Секунду она смотрела на него под слеповатыми глазами, не веря, силясь разглядеть в этом жестком, коротко стриженном мужчине своего мальчика.
- Андрюша.
Голос ее дрогнул, сорвался на шепот. Живой. Вернулся. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Андрей в два прыжка преодолел ступени и подхватил ее, легкую, почти невесомую, словно сухой осенний лист. Она прижалась лицом к его груди, пахнущей дорожной пылью и табаком, и замерла. Плечи ее мелко тряслись, но плакала она беззвучно, выплакав все слезы за эти бесконечные годы ожидания. Андрей гладил ее по седой голове, чувствуя, как остро выступают лопатки под старой вязаной кофтой, и понимал, она постарела не на двенадцать лет, а на целую вечность. Вечер опустился на деревню быстро, укрыв убожество улиц синими сумерками. В доме было чисто, но бедно. Той особенной аккуратной бедностью, когда вещи штопаются и перелицовываются десятилетиями. На столе, покрытом клеенкой, дымился чай. Надежда Петровна достала из серванта праздничный сервиз. Тот самый, знаменитый, с золотыми рыбками на синем фоне, который доставали только по великим праздникам. Фарфор тихо звякнул, когда она ставила чашку перед сыном.
- Ты, сынок, ешь, не стесняйся,– суетилась она, пододвигая тарелку с вареной картошкой и солеными огурцами. Стол пустой, не обессудь. Времена нынче такие. Волчьи.
Андрей ел молча, жадно, наслаждаясь забытым вкусом домашней еды. Он видел, как мать отводит глаза, как теребит край передника.
- Пенсию задерживают, спросил он, отодвигая пустую тарелку.
Надежда Петровна вздохнула, и в этом вздохе было столько покорности, что Андрею стало страшно.
- Да нет, платят вовремя. Только вот налог у нас теперь.
- Какой еще налог? Государственный?
- Если бы... Она перешла на шепот, боязливо покосившись на темные окна, словно стены могли донести. Климов у нас теперь хозяин. Аркадий, помнишь его? Раньше спекулировал паленой водкой, а теперь поднялся. Барин. Все под себя подмял. И фермеров, и магазин, и нас, стариков. Говорит, за охрану платить надо.
- За охрану от кого? Голос Андрея стал жестким, в нем прорезался металл.
- От него же самого, горько усмехнулась мать. Кто не платит, у того то куры пропадут, то стекла побьют, а то и похуже. У деда Митяя кузницу спалили прошлым месяцем. Дань берет ироды. Каждый месяц пятого числа объезжают дворы.
Андрей сжал кулак так, что старый стол скрипнул. Пока он там, за колючей проволокой, жил по понятиям чести, здесь на воле расплодилась плесень.
- Завтра как раз пятое, – тихо добавила мать, опустив голову. Я отложила с пенсии, Андрюша. Ты не лезь ради Христа. Они страшные люди, у них оружие, у них власть. Убьют и не спросят.
- Ничего, мама. Андрей накрыл ее сухую ладонь своей тяжелой рукой. Я дома, ложись спать. Ночь прошла беспокойно. Андрей лежал на узкой пружинной кровати в своей бывшей комнате, слушая, как воет ветер в печной трубе. Сон не шёл. Инстинкты, отточенные в бараках, где нельзя было расслабляться ни на секунду, звенели натянутой струной. Он знал этот тип людей. Шакалы. Они сильны только стаей, только когда жертва слаба и напугана.
Утро началось не с пения петухов, а с грубого требовательного грохота. Кто-то со всей силы колотил ногами в ворота.
- Эй, бабка, открывай! – раздался наглый, хриплый голос. Время не резиновое, проценты капают!
Надежда Петровна, вранив полотенце, замерла посреди кухни. Ее лицо побелело, став похожим на бумагу. Андрей медленно встал, надел майку, скрывшую шрамы на спине, и спокойно произнес.
- Не бойся, сиди здесь, я сам открою.
Засов, кованый еще дедом, поддавался неохотно, скрижища ржавым металлом. Андрей рывком отодвинул тяжелый засов и распахнул створки ворот. Утреннее солнце, еще не набравшее злой полуденной силы, ударило в глаза, но он даже не сощурился. Перед ним стояли двое. Один помоложе, в спортивном костюме, который явно видел лучшие времена, с бегающими глазками и жвачкой во рту. Второй постарше, массивный, похожий на перекачанный шкаф, с золотой цепью толщиной в палец на бычьей шее. Это были не люди, а функции, сборщики, шакалы, пришедшие за падалью.
Увидев вместо сгорбленной старухи крепкого мужчину с тяжелым, не мигающим взглядом, они на секунду опешили. Младший даже перестал жевать.
- Ты кто такой, дядя? Первым опомнился тот, что постарше, сплюнув под ноги Андрею. Родственник, что ли? Или бабка охрану наняла?
- Я сын, спокойно ответил Андрей, переступая порог и выходя на улицу. Он закрыл калитку за спиной, отрезая мать от этой грязи. И я здесь живу. А вот вы здесь лишние. Садитесь в свою колымагу и уезжайте. Бандиты переглянулись и заржали. Смех был неприятный, лающий. «
- Слышь, герой, ты, походу, не въехал. Старший шагнул вперед, пытаясь нависнуть над Андреем горой мяса. От него разило перегаром и дешевым одеколоном. Это территория Клима, Аркадия Сергеевича. Здесь каждый камень нам должен. А ты за борзость сейчас отдельно заплатишь, зубами. Младший, осмелев, достал из кармана складной нож и демонстративно щелкнул лезвием. Плати давай, или мы тебе хату проветрим, вместе с ливером. Движение было резким, но для Андрея, прошедшего школу выживания в бараках строгого режима, оно показалось замедленным, словно в вязком киселе. Он не стал бить, он просто перехватил руку с ножом, выкручивая кисть под неестественным углом. Хрустнуло сухожилие. Младший взвыл, роняя оружие в пыль, и рухнул на колени, согнувшись от боли. Старший взреев бросился в атаку, замахиваясь пудовым кулаком. Андрей ушел с линии удара коротким, экономным движением корпуса и жестко, без жалости ударил ногой под колено. Нога бандита подогнулась, и туша рухнула в грязь рядом с подельником. Андрей поднял нож, сложил его и сунул в карман спортивки скулящего парня.
- Передайте своему климу… Он говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. Что лавочка закрыта. Ещё раз увижу кого-то из вас у моего дома или у любого другого старика. Разговаривать будем по-другому. Проваливайте.
Бандиты, кряхтя и матерясь, поползли к машине, тонированной девятки с помятым крылом. Старший хромай обернулся, его лицо перекосило от злобы.
- Ты труп, зэк! Клим тебя в асфальт закатает, вместе с мамашей твоей!
Девятка рванула с места, подняв облако пыли и скрылась за поворотом. Андрей постоял минуту, глядя им след, пока пыль не осела на придорожной траве. Адреналин, скипевший в крови, медленно отступал, оставляя холодную ясность. Началось. Теперь обратного пути нет. Он вернулся во двор. Надежда Петровна стояла на крыльце, прижав руки к рту, белое как полотно.
- Миша, что же теперь будет? – прошептала она. Они же вернутся. Они сожгут нас, сынок. Они всех жгут, кто против.
- Не бойся, мам». Он подошел и обнял ее за худые плечи, чувствуя, как она дрожит мелкой дробью. Я здесь. Я разберусь. Никто нас не сожжет.
Он отвел ее в дом, усадил на стул и налил воды. А сам вышел во двор и направился к сараю. Там, среди старого хлама, он нашел ящик с инструментами отца. Рубанок, молоток с отполированной ладонью рукоятью, коробку с гвоздями. Руки сами вспомнили привычную тяжесть металла. Андрей подошел к покосившемуся забору. Несколько штакетин сгнили, столбы покосились. Он начал работать. Мерные удары молотка разносились по тихой улице, словно метроном, отсчитывающий новое время. Это было не просто починкой забора. Это было восстановлением границ. Он давал понять всем, и бандитам, и соседям, и самому себе. Здесь есть хозяин. И этот дом больше не беззащитен. К обеду, когда солнце начало припекать спину, Андрей закончил одну секцию и вытер пот со лба. Взгляд его упал на старую иву у реки, чьи ветви купались в воде. Воспоминание ударило под дых, острое и щемящее. Двенадцать лет назад. Именно там, под этим зелёным шатром, он прощался с Леной. Она была в лёгком ситцевом платье, пахла речной свежестью и полевыми цветами. Она плакала, обещая ждать.
- Я буду писать каждый день, Андрей. Я дождусь, слышишь?
Он верил. Он жил этой верой первые три года. А потом письма перестали приходить. Сначала стали редкими, сухими, а потом и вовсе исчезли. Он думал, разлюбила, забыла. Нашла другого, успешного, незапятнанного тюрьмой. Осуждать не имел права, но заноза в душе сидела глубоко, нарывая по ночам. Андрей отложил молоток. Ему нужно было увидеть её. Или хотя бы узнать.
- Мам, я до медпункта дойду! – крикнул он в открытое окно. Узнаю, какие тебе лекарства нужны, может, выпишут что.
Надежда Петровна выглянула, грустно покачала головой, но спорить не стала. Она все понимала. Медпункт располагался в старом кирпичном здании бывшей колхозной конторы. Внутри пахло хлоркой, старой бумагой и чем-то неуловимо лекарственным, запахом болезни и надежды. В коридоре на лавочке сидели две старушки, обсуждая цены на сахар. Увидев Андрея, они притихли, провожая его настороженными взглядами. Слава о утренней драке уже видно облетела деревню. Дверь кабинета была приоткрыта. Андрей постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Женщина в белом халате сидела за столом, заполняя карточки. Русые волосы были собраны в строгий пучок, но несколько прядей выбились, падая на лицо. Она подняла голову. Время замерло. Словно не было этих двенадцати лет, словно он снова тот двадцатилетний парень, а она – его Лена. Только в уголках глаз залегли тонкие лучики морщинок, а взгляд стал усталым, взрослым.
- Андрей, – выдохнула она, и ручка выпала из ее пальцев, покатившись по столу.
- Здравствуй, Лена. Голос его был глухим. Она медленно встала, опираясь на стол, словно искала поддержки.
- Вернулся. Я слышала. Вся деревня гудит.
- Почему ты молчала? – спросил он главное, то, что мучило его годами. Почему перестала писать? Я ведь ждал. Я каждым письмом жил. Лена посмотрела на него с болью и непониманием.
- Я писала, Андрей. Пять лет писала. Каждую неделю. А от тебя ни строчки. Только официальная бумага, что осужденный Берсенев права переписки лишен за нарушение. А потом письма возвращаться стали. Адресат выбыл. Я думала, ты там. Или семью завел, забыл деревенскую дурочку.
Андрей шагнул к ней.
- Какое нарушение? Я на хорошем счету был, по УДО хотел выйти, пока начальник не сменился. Я писал тебе, маме передавал, что подправила.
- Маме? Лена Горько усмехнулась. Тетя Надя сама еле ходит. Она почтальоншt нашей Зинке отдавала. А Зинка... Зинка тогда уже на людей клима работала. Им нужно было, чтобы ты здесь не появлялся, чтобы мать одна осталась. Дом ваш, земля эта, им как кость в горле.
Пазл сложился. Жестокий, подлый пазл. Письма не доходили не потому, что любовь умерла, а потому, что кто-то решил сыграть их судьбами ради куска земли.
- Значит, перехватывали,– процедил Андрей. Ярость, холодная и расчётливая, снова подняла голову. Лена подошла ближе, заглянула ему в глаза.
- Ты не представляешь, что здесь творится, Андрей. Клим не просто дань собирает. Он хочет всё снести. Всю улицу лесную, ваш дом, мой, даже старый мемориал погибшим. Говорит, вид портит. Он здесь базу отдыха строить собрался, элитную, с банями, девочками и высоким забором. Ему земля нужна, а мы для него мусор, который надо вымести.
Дверь скрипнула. В кабинет заглянул вихрастый мальчишка лет двенадцати, в испачканной мазотом футболке.
- Мам, я там цепь на велике починил, дай воды попить. Звонко крикнул он и осёкся, увидев незнакомого мужчину. Андрей посмотрел на мальчика. Те же русые волосы, тот же упрямый разлёт бровей, те же серые внимательные глаза. Его глаза. Земля ушла из-под ног.
- Это Пашка, – тихо сказала Лена, положив руку на плечо сына. Сын мой.
Андрей смотрел на мальчика и в голове шумело. Двенадцать лет. Мальчишке двенадцать. Значит...
- Пашка, познакомься, это дядя Андрей. Голос Лены дрогнул. Он… Он старый друг. Вернулся издалека.
- Здрасте, – буркнул Пашка, с интересом разбядывая широкие плечи и шрам на шее гостя.
- Здравствуй, Павел, – Андрей протянул руку.
Мальчишка ответил крепким мужским рукопожатием. Ладонь у него была шершавая в машинном масле. Наш человек. Лена знаком показала сыну идти. Когда дверь закрылась, она повернулась к Андрею. В её глазах стояли слёзы. Я хотел написать. Но письма возвращались. А потом... Потом я поняла, что должна вырастить его. Ради тебя. Ради нас. Андрей молчал. Слов не было. Было только осознание того, сколько у него украли. Не просто годы. Целую жизнь. Первые шаги сына, его первое слово, первый класс. Все это забрали Клим и его шакалы.
- Теперь я точно никуда не уйду, – сказал он твердо. И дом не отдам. И мемориал. Там имя моего деда выбито. Если Клим хочет войны, он ее получит.
Лена с тревогой посмотрела на него.
- Андрей, у него власть. У него полиция в кармане. У него бандиты. Ты один. Что ты сделаешь?
- Я не один, – он посмотрел на закрытую дверь, за которой исчез Пашка. Теперь не один. А сила, сила не в деньгах, Лена. Сила в том, за кем правда. А правда за нами.
Он вышел из медпункта, чувствуя, как внутри разгорается незнакомое ранее чувство. Это была не злость, не жажда мести. Это была ответственность. Тяжелая, как гранитная плита, но необходимая. Теперь он знал, за что будет драться. Не за доски и бревна, а за сына, которого не видел. За женщину, которую любил всю жизнь. За память отца и деда. Он шел по улице, и каждый встречный взгляд, испуганный, любопытный, злой, лишь укреплял его решимость.
Вечерело. Над березовкой сгущались тучи, обещая грозу. Но Андрей знал, главная гроза разразится не на небе, а здесь, на земле. И он будет к ней готов. Утро следующего дня встретил Андрея тяжелым свинцовым небом. Он направился к участковому не за помощью, иллюзий на этот счет у него не осталось, а чтобы посмотреть в глаза закону. Опорный пункт полиции ютился в пристройке к сельсовету. Внутри пахло казенной тоской, дешевым табаком и пылью, которая, казалось, лежала здесь со времен развала Союза. За обшарпанным столом, заваленным папками с делами, сидел грузный мужчина с красным распаренным лицом. Николай Зуев. Когда-то, 15 лет назад, он был подающим надежды сержантом, а теперь превратился в уставшего, равнодушного капитана, мечтающего лишь о том, чтобы его не трогали. На стене за его спиной висел календарь за позапрошлый год и портрет Дзержинского, который смотрел на происходящее с немым укором. Зуев поднял мутный взгляд на вошедшего, поморщился, словно от зубной боли.
- Явился, – боркнул он, не подавая руки. Слышал я про твои художества, Берсенев. Руки людям ломаешь.
- Людям я руки жму, Николай. Андрей сел на шаткий стул без приглашения. А шакалам, которые к матери в дом лезут и угрожают, я и головы оторвать могу. Ты мне скажи, власть здесь есть или кончилась?
Участковый тяжело вздохнул, достал из ящика пачку дешёвых сигарет, закурил. Дым поплыл к потолку, где в липкой ленте билась жирная муха.
- Власть, Андрей, она там, где сила! Т вткнул пальцем в потолок, но имел в виду не небо, а особняк на холме. У Климова в области всё схвачено. Прокурор с ним в бане парится, судья ему на день рождения открытки шлет. А я кто? Маленький человек. У меня дочка в институте, мне до пенсии два года.
- Значит, продал ты погоны, Коля, – тихо сказал Андрей. В его голосе не было злости, только брезгливость. За спокойную старость продал. А то, что они деревню душат, мемориал снести хотят, тебе плевать?
- Не кипятись, – Зуев ударил ладонью по столу, но глаза отвел. Я тебе добра желаю. Уезжай. Заберут тебя. Подбросят наркоту или патрон в карман сунут. И поедешь ты на второй круг. Уже на особый режим. Ты против ветра не устоишь.
- Ветер переменчивый, Андрей стал. Сегодня в одну сторону дует, завтра в другую. Бывай, гражданин начальник.
Он вышел на крыльцо, сплюнул горькую слюну. С законом все было ясно. Теперь каждый сам за себя. Ноги сами принесли его к сельскому магазину. Нужно было купить хлеба и гвоздей. Возле кирпичного здания сельпо было людно. Местные жались к стенам, опустив глаза. Посреди площадки стоял старый джип Климова, а рядом двое его подручных. Те самые, вчерашние, с подкреплением, развлекались. В центре круга стоял дядя Митяй, старый кузнец, друг покойного отца Андрея. Человек-кремень, чьи руки могли завязать кочергу узлом, сейчас стоял растерянный, прижимая к груди буханку черного хлеба.
- Ну что, дед, железяки свои ковать больше негде, — гоготал один из бандитов, пиная носком ботинка старую авоську, валявшуюся в пыли. Платить надо было вовремя, глядишь, и кузница цела бы осталась.
- Я на своей земле работаю, — выдел Митяй басом, но в голосе слышалась старческая дрожь. Не должен я вам ничего, ироды.
- Ты смотри, как заговорил! Бандит, ухмыляясь, выбил буханку из рук старика. Хлеб упал в дорожную пыль. Глухой звук удара прозвучал, как пощечина. Подними! – приказал бандит. И поцелуй, может, прощу!
Вокруг повисла звенящая тишина. Люди замерли. Хлеб в деревне – это святое. Это труд, это пот, это жизнь. Бросить его в грязь было страшнее, чем ударить человека. Андрей отделился от толпы. Он шел медленно, но люди расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Он подошел к хлебу, бережно поднял его, отряхнул пыль и протянул Митяю.
- Держи, дядя Митяй, иди домой. Кузнец принял хлеб дрожащими руками, кивнул и поспешил уйти, не оглядываясь.
- Эй! – окликнул бандит. Ты бессмертный, что ли? Я не разрешал.
Андрей медленно повернулся. В его глазах плескалась такая ледяная ярость, что бандит невольно сделал шаг назад.
- Отец меня учил. Хлеб, всему голова. Голос Андрея был тихим, но его слышала вся площадь. Ты не деда обидел. Ты всех нас сейчас оскорбляешь.
- И чё? – бандит попытался вернуть уверенность, потянувшись к поясу, где висела кабура травмата.
- Подними, – сказал Андрей, указывая на авоську старика, всё ещё лежащую в пыли.
- Чего?
- Авоську подними. И отряхни. Быстро.
Бандит оскалился, его рука легла на рукоять пистолета. Но вытащить он его не успел. Андрей сократил дистанцию рывком, перехватил запястье, выкручивая его болевым приемом, и одновременно нанес короткий удар ребром ладони в шею. Бандит захрипел, оседая на колени.
- Я сказал, подними, — повторил Андрей, усиливая давление на руку. Суставы трещали. Остальные трое бандитов дернулись было на помощь, но остановились, наткнувшись на тяжелые взгляды деревенских мужиков. Те, вдохновленные примером Андрея, начали подбирать с земли камни, палки, кто-то сжимал в руках тяжелую сумку. Страх уходил, уступая место гневу. Бандит, стоя на коленях, дрожащий здоровой рукой поднял грязную сетку-авоську и отряхнул ее штанину.
- Громче! – приказал Андрей. Чтобы люди слышали! Прощения проси!
- Прости, отец! – выдавил из себя амбал.
- Вон отсюда! – Андрей отшвырнул его руку. И передайте Климу. Я за каждого старика спрашивать буду. Лично.
Бандиты погрузились в машину и уехали под свисты и улюлюканье мальчишек. Андрей выдохнул. Это была маленькая победа, но она стоила многого. Люди распрямили спины. Вечером он возился в гараже. Старый отцовский мотоцикл, верный Иж Юпитер, стоял под брезентом, словно спящий зверь. Андрей снял чехол, погладил прохладный бак. Руки сами потянулись к инструментам. Карбюратор барахрил ещё при отце, надо было перебрать. В дверях гаража появилась тень.
- Дядя Андрей! – раздался звонкий голос.
Пашка, сын. Андрей почувствовал, как сердце ёкнуло. Он обернулся, стараясь не выдать волнения.
- Заходи, Павел, чего не спится?
- Мама к тете Наде ушла, давление мерить, а я… Мальчишка зашёл внутрь с восхищением, глядя на мотоцикл. Ух ты! Это Юпитер? Пятой модели?
- Четвёртый. Переходная модель, Андрей улыбнулся. Разбираешься?
- Я в интернете читал. И у дяди Толи видел. Только у него убитый совсем. А этот как новый. Пашка подошёл ближе, робко коснулся руля.
- Хочешь помочь? предложил Андрей. Ключ на 12 подай. Следующий час пролетел незаметно. Они работали плечом к плечу, переговаривая с короткими фразами. Тут подтяни, свечи зачистить надо. Держи ровнее. Андрей украдкой наблюдал за мальчиком. Пашка схватывал на лету. У него были те же движения, та же манера прикусывать губу от усердия, что и у Андрея. Кровь не выводится.
- Дядя Андрей, – вдруг спросил Пашка, вытирая руки ветошью, – а правда, что вы клима не боитесь?
- Боятся все, Паш. Только дураки ничего не боятся, честно ответил Андрей. Но есть вещи важнее страха. Совесть, например.
- Я знаю, где они технику прячут. Неожиданно выпалил мальчик, понизив голос. Клим бульдозера пригнал и экскаватор. Они на старом мехдворе стоят у реки. Завтра сносить мемориал хотят. Я слышал, как ихний бригадир по телефону орал. Андрей замер с отверткой в руке. Мемориал. Завтра. Значит, времени нет.
- Охрана там есть?
- Двое, но они бухают в бытовке. И собака на цепи. Но она добрая, я её колбасой кормил.
- Молодец, разведчик. Андрей потрепал сына по вихрастой макушке. Жест получился неуклюжим, но теплым. Только ты никому про это. И нос туда больше не суй, понял?
- Понял, – кивнул Пашка, сияя от похвалы. Дядь Андрей, а вы меня на мотоцикле прокатите, когда починим?
- Обязательно, – пообещал Андрей. В субботу на рыбалку поедем. С ночевкой.
Когда Пашка убежал домой, Андрей погасил свет в гараже, но спать не пошел. Он переоделся в тёмную одежду, сунул за пояс кусачки и моток изоленты. Ночь была безлунной, что играла ему на руку. Андрей двигался к Мехдвору через огороды, бесшумно, как тень. Навыки разведчика, полученные ещё в армии до тюрьмы, никуда не делись. Мехдвор был обнесён дырявым забором. В вагончике охраны действительно горел свет, и гремела музыка, какой-то блатной шансон. Охранники праздновали лёгкую жизнь. Собака огромный лохматый пёс. Увидев Андрея, лишь лениво вильнула хвостом и зевнула. Андрей бросил ей кусок припасённого сала. Техника стояла в ряд, хищно поблёскивая желтыми боками в свете единственного фонаря. Два мощных бульдозера и экскаватора. Монстры, призванные уничтожить память деревни. Андрей действовал быстро и методично. Сахар в бензобак – это для дилетантов. Он знал методы надёжнее. Он поднырнул по первый бульдозер. Кусачки щелкнули, перекусывая гидравлические шланги. Маслянистая жидкость с шипением брызнула на землю, растекаясь черной лужей. Без гидравлики этот стальной гигант – просто груда металлолома. Затем он добрался до топливных фильтров. Несколько точных движений, и система питания была нарушена так, что двигатель запустится, но через минуту заглохнет намертво, наглотавшись воздуха и грязи. Потратив 20 минут, он обездвижил всю колонну. Завтра утром они заведут моторы, проедут пять метров и встанут. Ремонт займет недели. А запчасти на такую технику стоят как крыло самолета.
Уходя, Андрей оглянулся на вагончик, где пили водку те, кто завтра собирался снести памятник его деду.
- Не выйдет, – прошептал он в темноту. Здесь моя земля. И правила мои.
Он растворился в ночи, оставив врага без оружия. Это был первый серьезный удар. Завтра Клим поймет, что против него играет не просто зэк, а человек, который умеет воевать. Война за отцовский дом началась по-настоящему. Утро выдалось для Клима черным. Андрей наблюдал с чердака, прильнув к щели в рассохшихся досках, как хозяин района, багровый от бешенства, пинал колесо мертвого бульдозера. Гидравлика, вытекшая за ночь, впиталась в землю жирным несмываемым пятном. Техника, стоившая миллионы, превратились в бесполезные груды железа. Стройка веков стала, не успев начаться. Клим что-то орал своим подручным, размахивая руками, потом прыгнул в джип и умчался, оставив за собой шлейф пыли и угрозу, висящую в воздухе, плотную, как предгрозовое марево.
Андрей спустился вниз. Он понимал, это была не просто истерика, это был приговор. Зверь, загнанный в угол, кусает больнее всего. День прошел в тревожном ожидании. Мать, чувствуя неладное, ходила по дому тихо, словно тень, переставляла с места на место иконки, шептала молитвы. Андрей проверил окна, приготовил ведра с водой в синях и у крыльца. Топор он поставил у изголовья кровати. Ночь навалилась на деревню душным одеялом. Ни звезд, ни луны, только липкая темнота. Андрей не спал. Он сидел на кухне в темноте, слушая тишину. Около двух часов ночи, когда сон самый крепкий, со стороны огорода послышался сухой треск. Не ветка хрустнула под ногой, а черкнула спичка. Звон разбитого стекла разорвал тишину, словно выстрел. В комнату влетела бутылка, куыркаясь в воздухе, и ударилась о печь. В ту же секунду мир взорвался огнем. Бензин, смешанный с маслом, полыхнул жадно, сгулом, мгновенно охватив за навески и сухие обои.
- Мама! — крик Андрея перекрыл рев пламени. Он не чувствовал жара, не чувствовал страха. Тело работало быстрее мысли. В два прыжка он оказался в спальне матери. Надежда Петровна сидела на кровати, прижав руки к лицу, парализованная ужасом.
Дым уже полз по полу едкими змеями. Андрей схватил одеяло, накинул на нее, подхватил на руки, легкую, как ребенка, и рванул к выходу. Огонь уже лизал дверной косяк, отсекая путь через сени. Оставалось окно.
- Держись! – выдохнул он. Удар ногой, и рама вылетела наружу вместе с осколками. Андрей переварился через подоконник, закрывая мать собой, и рухнул в траву, спасительную прохладу ночи.
- Сиди здесь! – крикнул он, усаживая ее под яблоню. Дом горел. Родной дом, который отец строил своими руками. Каждое бревно, которого помнило его прикосновение, теперь корчился в агонии. Красный петух клевал крышу, разбрасывая искры в черное небо. Андрей бросился назад, ни за вещами, ни за деньгами. Внутри в серванте лежал старый потрепанный фотоальбом. Вся история их семьи. Единственное, что связывало его с прошлым. И коробка с отцовскими медалями за трудовую доблесть. Если это сгорит, он станет сиротой дважды. Жар опалил лицо, волосы.
Андрей, кашляя от едкого дыма, на ощупь пробрался в гостиную. Схватил альбом, нащупал коробку. Путь назад был отрезан стеной огня. Он разбил второе окно стулом и вывалился во двор, жадно глотая воздух.
- Воды! Цепью вставайте! – раздался звонкий командный голос.
Андрей поднял голову. У калитки стояла Лена с медицинской сумкой на плече, а за ней… за ней бежали люди, соседи. Дядя Митяй с багром, тетка Валя с ведрами, мужики с лопатами. Те, кто еще вчера прятал глаза, теперь бежали спасать его дом. Они выстроились с живой цепочкой от колодца. Ведра переходили из рук в руки. Вода шипела, испаряясь на раскаленных бревнах, но люди не отступали. Страх перед Климом отступил перед древним генетическим ужасом деревни перед пожаром и перед простым человеческим состраданием. Через час огонь удалось сбить. Дом почернил, а подгорел с одного бока. Веранда превратилась в угли. Он выжил. Андрей сидел на траве, весь в саже, с обожженными руками. Лена обрабатывала ему ожоги какой-то мазью. Ее пальцы дрожали, но действовали уверенно.
- Живой! – шептала она. Господи, живой!
В этот момент к воротам, разрезая темноту мощными фарами, подъехал черный джип. Мотор урчал довольно, сыто. Дверь открылась, и на землю ступил Клим. В дорогом костюме, чистый, пахнущий парфюмом, он смотрел на дымящиеся развалины с брезгливостью барина, осматривающего свинарник. Жители замерли. Повисла тишина, нарушаемая лишь шипением углей.
- Ну что, согрелся, Берсенев? – громко спросил Клим, закуривая сигарету. Огонёк зажигалки осветил его сытое, самодовольное лицо. Я же предупреждал, с огнём шутки плохи. Андрей медленно поднялся. Лена попыталась удержать его за руку, но он мягко отстранил её. Он подошёл к Климу вплотную. От Андрея пахло гарью и смертью, от Клима деньгами и безнаказанностью.
- Ты не дом, поджёг Аркадий. Голос Андрея был хриплым, как скрежет камней. Ты себе приговор подписал. Клим рассмеялся, выпустив струю дыма Андрею в лицо.
- Красиво, говоришь, только слушать некому. Завтра приедут люди из города, серьезные люди. Если до обеда ты не подпишешь дарственную на землю и не уберешься отсюда вместе со своей старухой, я вас здесь и закопаю, прямо на пепелище. Считай, это последнее предупреждение. Время пошло.
Он бросил окурок в лужу, развернулся и сел в машину. Джип развернулся, ослепив людей фарами, и уехал. Андрей посмотрел на мать. Надежда Петровна сидела на скамейке, прижимая к груди спасенный альбом. Она не плакала. Она смотрела в пустоту. Оставаться здесь было нельзя. Следующей ночью они не промахнутся.
- Собирайтесь, – сказал Андрей. Уезжаем.
- Куда, сынок? – тихо спросила мать.
- В дедов охотничий домик. На заимку. Там они нас не достанут. Лена, бери Пашку. Вы тоже едете.
Лена кивнула. Она понимала. Теперь они в одной лодке. Сборы были недолгими. Старая нива Лены, которую она использовала для выездов к пациентам в дальние села, приняла их всех. Пашка, сонный и испуганный, жался к матери на заднем сидении. Охотничий домик стоял в глуши леса, километрах пятнадцати от деревни, у самого болота. Сюда вела только старая лесовозная дорога, которую знал не каждый местный. Дом был крепкий, из толстых брёвен, с маленькими подслеповатыми оконцами. Внутри пахло сухими травами, мышами и вековой пылью. Андрей растопил печь, зажёг керосиновую лампу. Жёлтый, живой свет выхватил из темноты грубый стол, лавки, палати. Здесь время остановилось полвека назад. Когда мать и Пашка уснули, сморенные пережитым ужасом, Андрей вышел на крыльцо. Лес шумел верхушками сосен, успокаивая, укрывая. Дверь скрипнула. Лена вышла следом, накинув на плечи шаль.
- Давай руку перевяжу, – тихо сказала она.
Андрей сел на ступеньку, он протянул обожженную руку. Бинт ложился мягко, прохладно.
- Больно? спросила она, не поднимая глаз.
- Нет, душа болит, Лена. За то, что не уберег. За то, что время потеряли.
Она замерла. Потом подняла на него взгляд полный невыплаканной горечи.
- Я ведь правда писала, Андрей. Каждый месяц. Про то, как Пашка родился. Про то, как он первые шаги сделал. Про то, как я тебя ждала. Я думала, ты читаешь и молчишь. Думала, возненавидел меня за то, что не дождалась. Официально. А я ведь замуж так и не вышла.
- Я знаю. Андрей коснулся здоровой рукой ее щеки. Теперь знаю. Зинка почтальонша, значит. За тридцать серебряников чужую жизнь продала.
- Бог ей, судья, вздохнула Лена, прижимая щекой к его ладони. Главное, что ты вернулся, что мы живы. Андрей смотрел в темноту леса. Внутри него на месте выжженной боли поднималась холодная расчетливая решимость. Клим хотел войны, он ее получит. Но не по его правилам. Здесь, в лесу, Андрей был не жертвой, здесь он был охотником.
- Завтра они придут, — сказал он. Искать будут.
- И что мы будем делать? — в голосе Лены дрогнул страх.
- Мы ничего не будем делать, — Андрей посмотрел на свои забинтованные руки. Делать буду я. Это мой лес Лена. Я здесь хозяин.
Он обнял её, чувствуя тепло родного человека, которого у него пытались отнять 12 лет. И понял, пока у него есть кого защищать, он непобедим. Завтра начнётся охота. И дичью будет не он. Утро на заимке выдалось туманным. Белёсое густое марево ползло от болота, цепляясь за верхушки корабельных сосен, глуша звуки. Лес замер, словно перед прыжком. Андрей не спал. Он сидел на крыльце, сливаясь серыми брёвнами стены, и слушал. Лес говорил с ним. Вот тревожно крикнула Сойка, сорвавшись с ветки. Вот хрустнул валежник. Слишком тяжело. Не под лапой зверя, а под подошвой армейского ботинка. Вот звякнул металл о металл. Антабка ружья, опряжку ремня. Они пришли. Андрей бесшумно скользнул в дом. Лена не спала, сидела у кровати матери, держа Пашку за руку. В её глазах плескался страх, но паники не было.
- Они здесь! – одними губами произнёс Андрей. Заприте дверь на засов. Окна занавесьте одеялами, ни звука, ни шороха. Что бы ни услышали снаружи, не выходить.
- Ты куда? — Лена вцепилась в его рукав. Уводить их буду. Им я нужен, а не вы.
Он коснулся ее щеки, посмотрел на сына. Пашка смотрел на него, как на бога, сжав маленькие кулачки. И вышел, растворившись в тумане. Андрей знал этот лес лучше, чем линии на собственной ладони. Дед учил его читать мох, видеть тропы там, где городской увидит лишь бурелом. Теперь это знание стало оружием. Он отошел от дома на 200 метров и специально с хрустом наступил на сухую ветку. Звук в тишине прозвучал как выстрел.
- Там!– раздался сиплый голос справа. Движение на 11 часов!
Андрей усмехнулся. Часы? Движение?» Насмотрелись боевиков, играют спецназ. Это были туристы, городские наемники из ЧОПа, которых Клим выписал для грязной работы. Экипированные в дорогой камуфляж с рациями и помповыми ружьями, они чувствовали себя хозяевами жизни. Но здесь, среди вековых елей и чавкающей грязи, они были слепыми котятами. Их было пятеро. Они шли цепью, прочесывая кустарник. Андрей позволил им заметить себя. Мелькнул тенью между стволами и тут же нырнул в овраг, по дну которого тек ледяной ручей.
- Вижу его! Уходит от болота! Взять живьем! Барин велел живьем! скомандовал старший. Голос у него был властный, привыкший отдавать приказы.
Погоня началась. Андрей не бежал, сломя голову. Он двигался рваным ритмом, то ускоряясь, то замирая, водя их за нос, как Сусанин поляков. Он вел их к волчьей паде, месту, где земля обманчива, где под слоем яркого зеленого мха скрывается жадная трясина, а сухие с виду коряги гнилые насквозь. Первым попался крайний левый. Андрей заранее пригнул молодую упругую березку, закрепив верхушку в петле из корней. Старый браконьерский способ, только вместо зверя в капкан шел человек. Наемник, ломясь через подлесок, задел растяжку. Береза, освободившись, хлестнулась чудовищной силой. Удар пришелся по ногам. Наемник взвыл, подлетая в воздух, и рухнул в кусты крапивы. Злой, высокой, жгучей, как огонь.
- Минус один, – прошептал Андрей, наблюдая с дерева. Строй рассыпался. Уверенность сменилась нервозностью. Они начали палить по кустам, тратя патроны и выдавая свой страх. Картечь свизгом сбивала ветки, впивалась в кору, но цель была неуловима.
- Прекратить огонь! Экономить боеприпас! – орал старший. Он один! Окружаем!
Окружайте, окружайте! – подумал Андрей, спрыгивая на мягкую хвою. Он знал, что они пойдут через старую гать. Бревна там давно изменили. Андрей подпилил пару ключевых еще на рассвете, когда ходил на разведку. Двое наемников, тяжелые, неповоротливые в своих разгрузках, ступили на настил. Хруст, и оба ушли в черную вонючую жижу по пояс. Трясина чавкнула, принимая гостей. Они забарахтались, пытаясь выбраться, но только глубже увязали.
- Помогите! Засасывает! Оставшиеся двое, включая командира, кинулись вытаскивать товарищей. Андрей воспользовался моментом.
- Вы здесь в гостях! Его голос, отраженный эхом от стволов, казалось, звучал отовсюду. А я дома. Уходите, пока целы.
- Покажись, тварь!
Командир вскинул автомат, водя стволом из стороны в сторону. Глаза у него бегали. Он понял, что лес играет против них. Андрей не ответил. Он просто исчез, чтобы появиться у ней за спиной. Четвертого он снял тихо. Он просто подкрался, когда тот отстал, завязывая шнурок, и коротким жестким ударом рукояти ножа в основание черепа выключил свет. Наемник осел мешком. Андрей забрал у него рад свое ружье, выбросив затвор в болото. Командир остался один. Он стоял посреди поляны, окруженный лесом, который вдруг стал враждебным и огромным. Его люди стонали в болоте, один валялся без сознания, другой скулил в крапиве. Вся его элитная группа была разбита одним человеком без единого выстрела.
- Выходи! – крикнул командир, но в голосе его уже звенела истерика. Выходи на честный бой, зэк!
Андрей вышел. Спокойно, не прячась. Он стоял в десяти шагах, держа руки пустыми.
- Честный бой? – переспросил он. Ты пришел в мой дом с оружием, жег мою мать, а теперь просишь чести.
Командир вскинул ствол, но выстрелить не успел. Андрей метнул в него горсть сухой земли прямо в глаза. Простой дворовый прием, о котором забывают в спортзалах. Пока наемник мотал головой, Андрей сократил дистанцию. Удар. Блок. Еще удар. Командир был хорош, он знал самбо. Но Андрей дрался не за очки на татами, он дрался за жизнь. Он пропустил тяжелый удар в ребра, дыхание перехватило. Но он использовал инерцию врага. Подсечка, захват, бросок... Наемник рухнул на землю, выбив из себя дух. Андрей навалился сверху, прижав предплечьем горло врага.
- Кто заказчик? – спросил он тихо, глядя в расширенные от ужаса глаза.
- Пошел ты! – прохрипел командир. Андрей чуть усилил давление.
- У меня нет времени на игры. Лес большой, волки голодные. Оставлю тебя здесь связанным. К утру только кости найдут. Наемник дернулся, пытаясь вдохнуть. Страх смерти сломил его гонор.
- Клим, Климов! – захрипел он. В телефоне, во внутреннем кармане, там все. Переписка, счета, не убивай.
Андрей вытащил из разгрузки командира смартфон. Палец наемника послушно разблокировал экран. Андрей быстро пролистал чаты. Вот оно, сообщение от контакта Барин.
- Кончай его, дом спали окончательно. Деньги за стройку перевел на офшор, документы у меня в сейфе. Завтра начинаем снос мемориала, мне плевать на разрешение. И ниже фотографии платежек. Черная бухгалтерия. Отмывание денег, подкуп чиновников, заказные убийства. Это был не просто компромат. Это была бомба, способная похоронить Клима под обломками его же империи.
Андрей поднялся, спрятал телефон в карман.
- Вставай, — приказал он, — пойдешь со мной.
- Куда?
- К барину твоему, на доклад. Он связал руки командира пластиковыми стяжками, найденными у него же в кармане. Остальным туристам, которые уже начали выбираться из болота, грязные и униженные, он крикнул. Валите в город, пешком! Машины ваши я в лесу найду, пригодятся! Еще раз увижу в Березовке, живыми не уйдете!
Наемники не стали спорить. Подхватив контуженного товарища, они, хромая и оглядываясь, поплелись прочь, растеряв весь свой лоск. Лес выплюнул их, как инородное тело. Андрей повел пленника к заимке. На душе было чисто и холодно. Охота на волков закончилась. Теперь предстояла охота на вожака стаи. Когда он вышел к домику, Лена выбежала на крыльцо. Увидев живого Андрея, связанного амбала, она прижала руки к губам.
- Андрей...
- Собирайтесь, сказал он, подталкивая пленного вперед. Мы возвращаемся. Теперь у нас есть чем крыть. Пашка смотрел на Андрея во все глаза.
- Дядя Андрей, вы как Рэмбо», – выдохнул мальчик.
- Нет, Павел, – Андрей устало улыбнулся, вытирая пот со лба. Рэмбо в кино, а мы просто свою землю чистим от мусора.
Впереди был финал. Клим сидел в своем особняке, уверенный в победе, не зная, что его смерть, в фигуральном, законном смысле, уже идет к ему пешком по лесной дороге, держа в кармане маленький черный телефон. Нива выехала из леса, когда небо на востоке начало сереть, предвещая рассвет. Туман, клочьями висевший над полями, неохотно отступал, открывая вид на Березовку. Деревня спала, но сон этот был тревожным. В окнах то тут, то там вспыхивали огоньки. Люди ждали развязки. Андрей вел машину молча.
Рядом на пассажирском сидел связанный командир наемников, притихший и мрачный. Сзади дремала Лена, обнимая Пашку, а Надежда Петровна смотрела в окно, шевеля губами в беззвучной молитве. Они не поехали прятаться. Они поехали сразу к особняку Клима. Дом хозяина жизни возвышался на холме, обнесённый трёхметровым забором из красного кирпича с коваными воротами. За этими стенами текла другая жизнь, сытая и безопасная, пока внизу люди считали копейки на хлеб. У подножия холма их уже ждали. Весть о том, что Андрей жив и взял городских в плен, разлетелась по сарафанному радио быстрее ветра. У закрытого магазина, у колодцев, у дворов стояли люди. Мужики с хмурыми лицами, женщины в накинутых наспех платках. Увидев знакомую Ниву, толпа загудела, пришла в движение.
- Живой! — пронеслось по рядам. Из переулка, чихая сизым дымом и громыхая железом, выехал старый гусеничный трактор ДТ-75. В кабине в замасленном кепе сидел дядя Митяй. Его лицо, обычно добродушное, сейчас было похоже на лик сурового святого с иконы. Андрей остановил машину, вышел. Толпа раступилась. Он подошёл к трактору.
- Готов, дядь Митяй? – спросил он, глядя кузнецу в глаза.
- Давно готов, Андрюша, – прогудел старик, переключая рычаг. Надоело бояться. Ломать не строить, а эту гниль давно пора снести.
Колонна двинулась вверх по холму. Трактор шёл первым, как таран. За ним Андрей. А следом, поднимая пыль сотнями ног, шла вся деревня. Шли молча, и в этом молчании было больше угрозы, чем в любом крике. Охрана у ворот особняка, увидев надвигающуюся армаду, даже не попыталась сопротивляться. Двое парней в камуфляже переглянулись и, побросав дубинки, растворились в утренних сумерках. Умирать за барина дураков не было. Митяй дал газу. Трактор взревел, выпустив облако черного дыма, и ударил отвалом в кованые створки. Металл жалобно взвизнул, кирпичная кладка хрустнула, и ворота, символ неприступности власти Клима, рухнули внутрь двора, подняв столб пыли. Путь был открыт. Двор был вымощен дорогой-плиткой, посередине бил фонтан с купидонами, нелепая роскошь посреди нищеты. На шум из дома вывалился сам Клим. Он был в шелковом халате с бокалом в руке, лицо помятое после вчерашнего празднования победы, которой не случилось. Увидев трактор, Андрея и толпу за его спиной, он поперхнулся. Бокал выпал из руки и разлетелся мелкими брызгами.
- Вы что творите, холопы? – взвизгнул он, пытаясь напустить на себя грозный вид. Это частная собственность! Я вас всех засужу! Зуев, где полиция?
Из толпы вышел Андрей. Он тащил за шкирку командира наемников, который теперь выглядел жалко. Грязный, с синяком под глазом, связанными руками. Андрей швырнул его под ноги Климу.
- Твой работник? – спросил Андрей. Голос его звучал спокойно, но так, что звенел в ушах. Потерял в лесу, решил вернуть. Клим попятился, наступая на осколки бокала.
- Я не знаю этого человека. Это провокация. Ты бандит, Берсенев!
Андрей достал из кармана телефон наёмника. «Не знаешь? А вот телефон твой знает. И переписку твою знает. И про то, как ты мемориал снести приказал. И про деньги ворованные. И про заказ на убийство моей семьи. Он нажал на воспроизведение голосового сообщения. В тишине утра над двором разнёсся громкий, искажённый динамиком на узнаваемый голос Клима.
- Кончай его! Дом спали окончательно! Мне плевать на разрешение! Закапывай их там же!
Толпа ахнула. Одно дело догадываться, другое слышать, как тебя и твоих детей приговаривают к смерти, словно скот.
- Ах ты ш ирод! – прошептала тётка Валя в первом ряду.
- Бей, гада! – криком кто-то сзади. Люди качнулись вперёд. Гнев, копившийся годами, прорвал плотину. Клим, побелевший как мел, прижался спиной к колонне своего дворца.
- Назад! Всем назад! – раздался истеричный крик. Из-за угла дома выбежал участковый Зуев. Фуражка на бекрень, кобура расстегнута, рука на рукояти пистолета. Он встал между толпой и Климом, но руки его тряслись.
- Разойдись! Стрелять буду! Это самосуд! Андрей шагнул к нему. Взгляд его был тяжелым, пронизывающим.
- В кого стрелять будешь, Коля? – спросил он тихо. В дядю Митяя, который тебе в детстве велосипед чинил? В тетю Валю, которая тебе в долг продукты дает? Или в меня?
Зуев обвел взглядом толпу. Он видел эти лица. Знакомые из детства, родные, усталые, полные праведного гнева. И он увидел Клима. Трясущегося, жалкого, готового продать всех, лишь бы спасти свою шкуру.
- Доказательства есть? – хрипло спросил Зуев, не пуская руки, но и не доставая пистолет. Андрей протянул ему телефон.
- Здесь всё, хватит на три пожизненных. И копия уже ушла в областную прокуратуру. Я с вышки в лесу отправил. Так что, Коля, выбирай. Либо ты с народом, либо ты соучастник.
Зуев взял телефон, посмотрел на экран. Потом медленно застегнул кабуру. Повернулся к климу.
- Аркадий Сергеевич, — сказал он официально, расправляя плечи, словно сбрасывая с них многолетний груз. Вы задержаны. Руки за спину.
- Что, Коля, ты сдурел. Я тебя… Клим задохнулся от возмущения.
- Руки за спину! – рявкнул Зуев так, что вороны взлетели с крыши. Щелкнули наручники. Толпа выдохнула. Это был конец. Империя страха рухнула не от выстрелов, а от правды. И тут вперед вышла Надежда Петровна. Маленькая, в своем стареньком платке. Она прошла сквозь раступившихся людей и подошла к Климу, которого участковый вел к патрульной машине. Клим поднял на нее глаза, злые, затравленные.
- Что, бабка, радуешься? прошепел он.
Надежда Петровна посмотрела на него не со злостью, а с глубокой вселенской жалостью.
- Бога не бойся, Аркадий, – тихо сказала она, и ее голос перекрыл шум толпы. Бойся слез материнских. Они ведь не в землю падают, они на небеса летят, а оттуда камнем возвращаются. Живи теперь с этим.
Клим дернулся, словно от удара, и опустил голову. Сказать ему было нечего. Прошел месяц. Август выдался яблочным. Ветки в саду Берсенева гнулись до земли под тяжестью наливных плодов. Воздух пах медом, укропом и свежей стружкой. Дом преобразился. Всем миром заменили сгоревшие венцы, перекрыли крышу новым, звонким железом, покрасили наличники в небесно-голубой цвет. Он стал еще краше, чем был при отце, словно помолодел, сбросив груз прошлых бед. Во дворе под раскидистой яблоней стоял длинный стол, сколоченный Андреем. На белой скатерти пыхтел пузатый самовар, стояли миски с пирогами, вазочки с вареньем, тарелки с соленьями. Сегодня был праздник. Яблочный спас. За столом сидели все свои. Надежда Петровна, нарядная в новой кофте, разливала чай, и лицо ее светилось тем тихим, мягким светом, который бывает только у счастливых матерей. Лена сидела рядом с Андреем. Ее рука лежала в его широкой ладони. Она смеялась чему-то, что шептал ей Андрей. И в её глазах больше не было усталости. Только любовь и покой. Пашка носился вокруг стола с соседскими мальчишками, играя в догонялки.
- Паш, не гони, упадёшь! – крикнул Андрей. Мальчик затормозил, подбежал к столу, схватил румяный пирожок. Не упаду, бать! – звонко ответил он и тут же осёкся, покраснев.
Андрей замер. Лена зажала рот ладонью, глядя на сына. В повисшей тишине было слышно, как гудит шмель над вареньем.
- Как ты меня назвал? – переспросил Андрей, чувствуя ком в горле.
- Батя, – тихо повторил Пашка, глядя в пол. Можно?
Андрей подхватил его на руки, крепко прижал груди, вдыхая запах детской макушки, солнца и пыли.
- Нужно, сынок, нужно. Надежда Петровна всхлипнула, вытирая глаза уголком платка.
- Слава тебе, Господи, – прошептала она, – дожила. Она встала, пошла в дом и вернулась через минуту, держа в руках старинную икону в потемневшем окладе. Николай Чудотворец смотрел строго, но добро. Этой иконой благословляли её саму, её мать, её бабушку.
- Встаньте, дети! торжественно сказала она. Андрей и Лена поднялись. Пашка притих рядом. Благословляю вас! – голос матери дрожал, но был твёрдым. «Живите дружно, берегите друг друга. И дом этот берегите. Он теперь не просто стены, он ваша крепость. Андрей поцеловал икону, потом поцеловал сухую руку матери. Он посмотрел на свою семью, на свой восстановленный дом, на синее небо над Березовкой. Сердце было полным, до краев.
Двенадцать лет тьмы стоили того, чтобы увидеть этот свет. Он вернулся не просто хозяином. Он вернулся человеком, который обрел главное, то, ради чего стоит жить и умирать.
- Ну, давайте чай пить, — шмагнув носом сказала мать, разливая душистый напиток по чашкам с золотыми рыбками. Остынет.
И они пили чай, ели пироги с капустой и смеялись, и строили планы на осень. А на деревне плыл колокольный звон. В старой церкви, которую тоже отстояли, впервые за долгие годы началась служба. Жизнь продолжалась. Настоящая, честная жизнь. История Андрея Берсинева – это не просто рассказ о борьбе с бандитами. Это история о том, что даже один человек способен изменить мир вокруг себя, если в его сердце живет правда, а за спиной стоит родной дом. Зло сильно только тогда, когда мы позволяем ему быть сильным. Когда мы молчим, отводим глаза и проходим мимо. Но стоит только распрямить спину, стоит вспомнить, кто мы и чья эта земля, как любой хозяин жизни, превращается в пыль.
Дорогие читатели, тронували вас эта история?
Бывали ли в вашей жизни моменты, когда казалось, что справедливости нет, но вы находили в себе силы бороться?
Как бы вы поступили на месте Андрея?
Смогли бы простить тех, кто предал из страха, как это сделал он с жителями деревни?
Напишите своё мнение в комментариях, для нас это очень важно. Каждая ваша история, каждая мысль ценна. Если рассказ заставил ваше сердце биться чаще, если в конце вы улыбнулись сквозь слёзы, Поделитесь им с друзьями. Пусть как можно больше людей вспомнят о том, что сила в правде и любви. Старьте лайк, подписывайтесь на наш канал и нажимайте на колокольчик, чтобы не пропустить новые жизненные истории. Берегите себя и своих близких.