Кухня в квартире Анны Петровны всегда пахла уютом. Это был сложный, многослойный аромат: сначала шла верхняя нота ванили и корицы, затем раскрывался сердечный аккорд томленого в духовке мяса, а в базе всегда оставался едва уловимый шлейф сушеного укропа. Для Анны Петровны еда была языком любви. С тех пор как не стало мужа, а сын переехал в элитный жилой комплекс на другом конце города, этот язык стал для нее единственным способом сказать: «Я помню о вас. Вы мне дороги».
В ту субботу она превзошла себя. С шести утра на плите томился борщ — густой, рубиновый, с сахарной косточкой и тонко нарезанной соломкой свеклой, которую она предварительно пассеровала с капелькой уксуса, чтобы сохранить цвет. Рядом, укрытые полотенцем, «отдыхали» пирожки. Их бока лоснились от сливочного масла, а внутри пряталась сочная начинка из фермерского творога и зелени.
— Ну, мои золотые, сейчас полакомитесь, — шептала она, бережно упаковывая кастрюлю в термосумку.
Поездка в такси казалась вечностью. Анна Петровна представляла, как внуки, десятилетний коренастый Егор и тоненькая, похожая на эльфа семилетняя Алиса, закричат с порога: «Бабуля приехала! Чем пахнет?»
Дверь открыла Карина. Невестка выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала о минимализме: идеально гладкий хвост, шелковый халат цвета «пыльная роза» и выражение лица, которое Анна Петровна называла «уксусным».
— Мама? Мы же договаривались, что в субботу у нас детокс-день, — Карина даже не сделала шага назад, чтобы впустить свекровь.
— Кариночка, ну какой детокс детям? Растущие организмы! Я вот борща привезла, свеженький, только с плиты. И пирожки...
— Снова эти углеводные бомбы в пережаренном жире? — Карина поморщилась, все же пропуская Анну Петровну в сияющую чистотой кухню, где пахло не едой, а дорогим диффузором с ароматом сандала.
Внуки выбежали в коридор, но Карина преградила им путь властным жестом.
— Сначала руки. И нет, мы не будем есть это сейчас. У нас по расписанию боулы с киноа и лососем.
Анна Петровна начала суетливо доставать контейнеры.
— Егорушка, смотри, с капустой, как ты любишь! Алисонька, а тебе с яблоком и брусникой...
Она не заметила, как Карина подошла сзади. Невестка взяла один пирожок двумя пальцами, словно это был грязный предмет.
— Мама, посмотрите на это. Дрожжи, белая мука высшего сорта, сахар. Вы понимаете, что это медленный яд? Это буквально отрава для бедных, которые не могут позволить себе качественные нутриенты. Мы в этой семье заботимся о микробиоте кишечника, а не забиваем его тестом.
— Но это же... это же домашнее, — голос Анны Петровны дрогнул. — Муку я на рынке брала, проверенную. И масло...
— В мусорку, — отрезала Карина.
Анна Петровна замерла. Она думала, что ослышалась. Но невестка решительно взяла термосумку, подошла к встроенному шкафу, где пряталось ведро с сенсорной крышкой, и одним движением перевернула контейнер с пирожками. Золотистые комочки, вобравшие в себя тепло ее рук и три часа работы у раскаленной духовки, глухо посыпались на пластиковое дно поверх кофейной гущи и обрезков авокадо.
Следом отправился борщ. Карина вылила его в раковину, включив измельчитель отходов. Ужасающий скрежет металла по костям и овощам заполнил кухню. Рубиновая река, в которую Анна Петровна вложила всю свою заботу, исчезла в канализации.
— Больше не приносите это сюда, — спокойно сказала Карина, вытирая руки бумажным полотенцем. — Мы не хотим, чтобы у детей формировались плебейские пищевые привычки. Если хотите побаловать внуков — купите им подарочный сертификат в студию йоги или набор органических суперфудов.
Сын, Максим, зашел на кухню, когда сцена уже была завершена. Он почуял запах чеснока от борща, который еще витал в воздухе, и на мгновение в его глазах промелькнула тоска. Но, встретив холодный взгляд жены, он лишь кашлянул.
— Мам, ну правда, Карина права. Сейчас другое время, другие стандарты. Не обижайся.
Анна Петровна стояла, прижимая к груди пустую термосумку. В груди у нее что-то оборвалось. Это была не просто обида — это было полное, оглушительное опустошение. Она посмотрела на внуков, которые испуганно жались к стене, глядя на пустую раковину, где еще минуту назад была их любимая еда.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я все поняла. Больше никакой «отравы» не будет.
Она ушла, не дожидаясь чая, который ей и не предложили. Весь путь домой она смотрела в окно автобуса, а перед глазами стояла картина: золотистый бок пирожка, испачканный в мусоре.
Вечером Анна Петровна сделала то, чего не делала последние тридцать лет. Она не стала готовить ужин. Она просто выключила плиту, вымыла до блеска кастрюли и убрала их в самый дальний угол нижнего шкафа. Кухня, сердце ее дома, погрузилась в тишину.
Первая неделя прошла в странном, почти болезненном оцепенении. Анна Петровна по привычке проснулась в шесть утра, когда солнце только коснулось края подоконника. Она встала, надела фартук и потянулась к холодильнику, чтобы достать яйца и молоко для утренних блинчиков. Но рука замерла на полпути к ручке.
В памяти всплыл ледяной звук измельчителя отходов, перемалывающего ее борщ. Слово «отрава» эхом отозвалось в ушах, словно пощечина.
Она медленно развязала завязки фартука и повесила его на крючок.
— Ну что ж, — прошептала она в пустоту кухни. — Раз отрава, значит, будем лечиться тишиной.
Анна Петровна заварила себе одну чашку некрепкого чая и съела кусочек подсушенного хлеба. Впервые за долгие годы ее кухня не наполнилась ароматом жареного лука, кипящего бульона или ванильного сахара. На столе не было мучных крошек. В раковине не копилась посуда. Квартира стала стерильной, холодной и чужой, удивительно похожей на тот «умный дом», в котором жила семья ее сына.
Освободившееся время, которое раньше уходило на закупку продуктов, шинковку, тушение и выпекание, заполнило пространство тяжелым грузом. Чтобы не сойти с ума от тишины, Анна Петровна начала ходить в библиотеку и записалась в кружок скандинавской ходьбы. Она старалась не думать о внуках. Точнее, она думала о них каждую секунду, но запрещала себе тянуться к телефону.
Тем временем в «стеклянном замке» Карины и Максима воцарился триумф прогрессивного питания.
— Видишь, Макс, — говорила Карина, раскладывая по тарелкам листья салата, сбрызнутые маслом авокадо, и три тонких ломтика паровой индейки. — Твоя мама наконец поняла, что ее манипуляции через еду больше не работают. Дети должны привыкать к чистому вкусу продуктов.
Максим уныло ковырял вилкой салат. Ему катастрофически не хватало той самой «углеводной бомбы» — маминой котлеты с пюре, в котором таял кусочек сливочного масла. Но спорить с Кариной было дороже для нервной системы.
Егор и Алиса сидели за столом притихшие.
— Мам, а бабуля скоро приедет? — спросила Алиса, глядя на свою порцию зеленой жижи, которая гордо именовалась «смузи-боул со спирулиной».
— Бабушка занята, милая. Она осознает свои ошибки, — наставительно ответила Карина. — Ешь, это полезно для твоей кожи и концентрации внимания.
Через две недели начались первые сбои. Карина, будучи востребованным коучем по «личному росту и биохакингу», ушла в затяжной онлайн-марафон. Готовить «правильную» еду ей стало некогда. Дом заполнили курьеры в ярких куртках.
— Закажем доставку из «Organic Life», — распоряжалась Карина.
На завтрак привозили безглютеновые сырники из тофу, которые по вкусу напоминали мокрый картон. На обед — суши с черным рисом и микрозеленью. На ужин — поке с сырым тунцом.
Первым не выдержал Егор. Мальчик, который трижды в неделю занимался плаванием, требовал реальной энергии.
— Мам, я не наедаюсь этими коробочками. У меня в бассейне кружится голова. Я хочу нормальной еды!
— Это пищевая зависимость, сын, — не отрываясь от ноутбука, чеканила Карина. — Твой мозг требует сахара и дешевого жира, которыми тебя пичкала бабушка. Выпей воды, это ложное чувство голода.
К концу третьей недели в доме сына воцарился хаос заказов. Кухня, оборудованная по последнему слову техники, превратилась в склад пластиковых контейнеров. В холодильнике увядала органическая спаржа за сумасшедшие деньги, а дети все чаще заглядывали в пустые кастрюли, словно надеясь на чудо.
А Максим начал задерживаться на работе. Карине он говорил о «важных переговорах», а сам заходил в придорожные чебуречные, жадно вдыхая запах жареного теста и мяса. Он ел быстро, прячась, как преступник, и чувствовал себя бесконечно виноватым перед матерью. Но позвонить ей и признаться, что он мечтает о ее борще, означало бы признать поражение перед женой.
Анна Петровна держала оборону. Один раз ей позвонила Алиса.
— Бабушка, ты приедешь в субботу? — голосок внучки был тонким и каким-то бесцветным.
— Нет, котенок. Мама сказала, что мне не стоит вас беспокоить моими гостинцами.
— А ты можешь приехать просто так? Без еды? — в трубке послышался всхлип.
— Конечно, родная. Но давай в следующий раз. Бабушка сейчас... в парке. Ходит с палками.
Анна Петровна положила трубку и расплакалась прямо на скамейке в парке. Ей хотелось бросить всё, побежать в магазин за мясом, свеклой и мукой. Но перед глазами вставала сцена: Карина, вытряхивающая пирожки в ведро, и молчащий Максим. «Нет, — твердила она себе. — Если я сейчас сдамся, они никогда не поймут, что я вкладываю в эту еду свою душу. Пусть едят свои пластиковые коробочки».
Наступила четвертая неделя. В субботу утром Анна Петровна проснулась от настойчивого звонка в домофон. Сердце екнуло. Она не ждала гостей.
Она подошла к двери, взглянула в глазок и ахнула. На лестничной площадке стояли двое. Егор в расстегнутой куртке и Алиса, прижимающая к себе потертого плюшевого зайца. У обоих были красные носы и заговорщический вид.
— Бабуля, открывай! — зашептал Егор в дверную щель. — Мы сбежали, пока мама в зуме медитировала, а папа в душе был!
Анна Петровна дрожащими руками повернула замок. Дети буквально влетели в квартиру. Первым делом они бросились не обниматься, а... на кухню.
— Бабушка! — Алиса втянула носом воздух и разочарованно сморщилась. — Почему здесь ничем не пахнет? Где твои булочки?
Егор открыл холодильник. Там было пусто: только кефир, половинка лимона и пачка масла.
— Баб, ты что, заболела? — мальчик обернулся к ней, и в его глазах Анна Петровна увидела неподдельную тревогу. — Мы прибежали, потому что мы больше не можем. У Алиски живот болит от этих водорослей, а я... я вчера во сне видел, как ем твой блинчик. С мясом. Сметаны полная тарелка...
Анна Петровна смотрела на них — осунувшихся, с тенями под глазами, уставших от «здорового образа жизни», который обернулся для них эмоциональным голодом. В этот момент вся ее обида на Карину испарилась. Осталась только бесконечная, щемящая жалость к своим детям, которые запутались в модных словах.
— Так, — сказала она, решительно засучивая рукава. — Снимайте куртки. Мойте руки. Живо!
— Бабуля, ты будешь готовить? — просияла Алиса.
— Я буду творить преступление, — подмигнула она. — Сейчас мы будем готовить самую вкусную «отраву» в этом городе.
Она достала из закромов заветный пакет муки.
Кухня Анны Петровны мгновенно ожила, словно механизм старинных часов, который наконец смазали маслом. Она действовала четко и вдохновенно. Пока в большой кастрюле закипала вода для «ленивых» вареников — самого быстрого способа утолить первый, острый голод внуков, — на соседней конфорке уже шкварчала сковорода.
— Егорушка, чисти лук. Быстро, как в армии! — скомандовала она, протягивая внуку нож. — Алиса, доставай из буфета ту самую глубокую тарелку с синими цветами.
Дети работали с таким воодушевлением, будто участвовали в спасательной операции. В воздухе поплыл забытый, грешный и невероятно манящий аромат жареного сливочного масла.
— Бабуль, а мама говорит, что жареное масло — это свободные радикалы, которые убивают клетки, — прошептала Алиса, завороженно глядя, как на сковородке золотится лук.
— Свободные радикалы, говоришь? — Анна Петровна усмехнулась, ловко разбивая яйца в горку муки. — Знаешь, что убивает клетки быстрее всего? Тоска и пустой желудок. Мы сейчас эти радикалы сметаной нейтрализуем.
Через двадцать минут на столе дымилась гора вареников из домашнего творога, обильно политых маслом и посыпанных сахаром. Дети ели молча. Это было не просто поглощение пищи — это был акт возвращения домой. Егор закидывал вареники один за другим, и на его щеках впервые за месяц появился здоровый румянец. Алиса бережно вымакивала сладкое масло кусочком хлеба, зажмурив глаза от удовольствия.
— Вкусно? — тихо спросила бабушка, присаживаясь рядом.
— Это лучше, чем поке, — пробормотал Егор с набитым ртом. — Ба, а почему мама так злится на твою еду? Мы когда в доставке суши заказываем, там в соусе столько химии, что у меня потом язык чешется. А от твоего супа — только спать хочется сладко.
Анна Петровна вздохнула, погладив внука по голове.
— Твоя мама хочет как лучше, Егор. Она хочет, чтобы вы были здоровыми и жили сто лет. Просто она забыла, что человек — это не только набор витаминов и минералов. Человек — это еще и память. Память о том, как пахнет хлеб, как мама дует на горячую ложку...
В этот момент тишину подъезда разорвал визг тормозов под окном. Анна Петровна выглянула во двор: черный внедорожник Максима замер у тротуара, перегородив выезд. Из машины выскочила Карина. Она была в спортивном костюме, растрепанная, с телефоном в руке. Следом, потирая виски, вылез Максим.
— Началось, — прошептала Алиса, сжимая в руке вилку. — Она нас заберет. И заставит пить сок из сельдерея в наказание.
— Спокойно, — Анна Петровна выпрямила спину. В ней вдруг проснулась такая сила, которой она не чувствовала годами. — Идите в комнату. Доедайте вареники там. Я сама поговорю.
Дверной звонок не просто звенел — он надрывался. Анна Петровна не спеша подошла к двери и открыла её.
— Где они?! — Карина ворвалась в прихожую, обдав свекровь ароматом дорогого парфюма и тревоги. — Анна Петровна, это похищение! Я чуть полицию не вызвала! Вы понимаете, что у них по графику был английский в зуме?
— Они здесь, Карина. Живы и здоровы, — спокойно ответила Анна Петровна. — И, в отличие от вашего дома, здесь они впервые за месяц нормально поели.
Максим зашел следом, виновато пряча глаза.
— Мам, ну зачем ты так... Мы же с ума сошли, когда увидели, что детская пуста. Карина права, надо было хоть позвонить.
— А вы бы их отпустили? — Анна Петровна скрестила руки на груди. — Вы бы позволили им прийти к «отравительнице»?
Карина прошла на кухню, и её ноздри гневно затрепетали.
— Опять! Опять этот запах застарелого жира! Вы хоть понимаете, что вы делаете? Вы разрушаете их пищевые привычки, над которыми я работала полгода! Егор, Алиса, немедленно в машину! Мы едем на детокс-процедуры, нужно промыть желудки от этого... клейстера!
Дети вышли из комнаты. Егор стоял впереди, заслоняя собой младшую сестру.
— Мы не поедем, — твердо сказал он. — То есть поедем, но только если ты перестанешь выбрасывать бабушкину еду.
— Что?! — Карина на мгновение потеряла дар речи. — Ты как разговариваешь с матерью? Это влияние... это сахарный удар в голову!
— Нет, Карин, — вдруг подал голос Максим. Он стоял у плиты и смотрел на сковороду, где еще оставалось немного жареного лука. Его рука непроизвольно потянулась к вилке. — Это не сахарный удар. Это здравый смысл.
Максим подцепил кусочек поджаренного лука, отправил его в рот и зажмурился.
— Господи, мам... Это же тот самый вкус. Как в детстве.
— Максим! — взвизгнула Карина. — Ты тоже?! Ты предаешь наши принципы ради жареного лука?
— Принципы? — Максим повернулся к жене. Его голос стал глухим и серьезным. — Карина, посмотри на детей. Они бледные. Они дерганые. Они сбежали из дома, потому что дома их кормят концепциями и нутриентами, а не едой. Тебе не кажется, что твой «биохакинг» зашел куда-то не туда?
— Я забочусь об их будущем! — выкрикнула Карина, но в её голосе впервые проскользнула нотка неуверенности. Она посмотрела на Алису, и та вдруг шмыгнула носом.
— Мам, у меня от твоих зеленых коктейлей все время в животе урчит на уроках. Ребята смеются. И я всё время хочу есть. По-настоящему. Как будто внутри дырка.
В кухне повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене. Карина смотрела на мужа, на детей, на свекровь. Она видела перед собой сплоченный фронт, который не могла пробить своими лекциями о вреде глютена.
— Значит, так, — Анна Петровна сделала шаг вперед. — Можете называть это «отравой для бедных», можете считать меня пережитком прошлого. Но пока мои внуки хотят есть — я буду их кормить. Максим, в багажнике места хватит?
— Для чего, мам? — не понял сын.
— Для кастрюль. Я приготовила борщ. Настоящий. С фасолью и чесночными пампушками. И я не дам его вылить. Либо вы берете его с собой и дети едят его дома, либо... либо я буду приходить к вам каждый день и готовить прямо у вас под носом. Выбирай, Карина. Или мирный договор и нормальные обеды, или тотальная кулинарная война на твоей территории.
Карина посмотрела на сияющую чистотой плиту Анны Петровны, потом на своих детей, чьи глаза горели надеждой. Она медленно опустилась на табурет. Её идеальная броня дала трещину.
— Ладно, — процедила она, глядя в окно. — Но только борщ. И без пампушек!
— С пампушками, — хором ответили Егор и Максим.
— С двойной порцией чеснока, — добавила маленькая Алиса.
Анна Петровна торжествующе улыбнулась и потянулась за половником. Но она еще не знала, что главный сюрприз ждет её через неделю, когда Карина, оставшись одна дома, тайно позвонит ей с необычной просьбой.
После «бунта на окраине» в семье установилось хрупкое перемирие, напоминающее затишье после затяжного шторма. Борщ был торжественно доставлен в элитный ЖК, и, судя по пустым кастрюлям, которые Максим вернул на следующий день, битва за вкусовые рецепторы была выиграна всухую.
Анна Петровна не торжествовала открыто. Она была слишком мудра для того, чтобы сыпать соль на раны поверженного противника. Она просто вернулась к своему привычному ритму: по вторникам и пятницам в ее духовке снова рождались шедевры, но теперь она не везла их без предупреждения, а ждала курьера, которого присылал Максим, или его самого.
Однако через неделю, в четверг, раздался звонок, которого Анна Петровна никак не ожидала. На экране телефона высветилось имя невестки.
— Алло, Кариночка? Что-то случилось? С детьми всё в порядке? — сердце матери мгновенно забилось чаще.
В трубке воцарилось молчание, а затем послышался странный звук, похожий на судорожный вздох.
— Анна Петровна... Вы дома? Одна? — голос Карины звучал непривычно тихо, без стальных ноток и коучинговой уверенности.
— Одна, деточка. Проходи, если рядом.
Через двадцать минут Карина стояла на пороге. Она была без своего обычного безупречного макияжа, в огромном худи, скрывающем её точеную фигуру, и выглядела на удивление... человечно. В руках она сжимала блокнот и ручку.
— Проходите на кухню, чай пить будем, — пригласила Анна Петровна, стараясь не выказывать удивления.
Карина зашла, села на краешек табурета и обвела взглядом кухню. Она больше не морщилась. Напротив, она жадно втянула воздух, в котором сегодня витал аромат запеченных яблок.
— Анна Петровна, я пришла... извиниться. И попросить, — она запнулась, нервно теребя блокнот. — Максим... он вчера во сне бредил вашими голубцами. А Егор отказался идти на тренировку, пока я не пообещаю ему «ту самую запеканку». Я пыталась сделать её сама. Купила самый дорогой обезжиренный творог, заменила сахар стевией, муку — кокосовой стружкой...
— И что получилось? — мягко улыбнулась бабушка.
— Получилась подошва, — горько призналась Карина. — Дети даже пробовать не стали. Максим вежливо съел кусочек и сказал, что «интересно», но потом я увидела, как он втихаря заказывает бургер через приложение. Я... я чувствую, что теряю контроль. Они смотрят на меня как на надзирателя в тюрьме строгого режима.
Анна Петровна поставила перед невесткой чашку чая и тарелку с яблоками.
— Карина, контроль — это иллюзия. Любовь нельзя построить на запретах. Ты хотела им здоровья, это похвально. Но здоровье — это не только чистые сосуды, это еще и радость в глазах.
Карина подняла на неё взгляд, и Анна Петровна увидела в нем слезы.
— Я просто сама всю жизнь на диетах. Моя мама всегда говорила: «Либо ты красивая и худая, либо ты счастливая и ешь картошку». Я выбрала первый вариант. И думала, что спасаю детей от «быта», от этого вечного стояния у плиты, от лишнего веса... Но теперь я вижу, что они просто несчастны. И Максим... он отдалился. Мы за ужином обсуждаем не как день прошел, а сколько калорий в тарелке. Это не семья, это медицинский консилиум.
Она открыла блокнот.
— Научите меня. Пожалуйста. Не всему сразу. Начнем с борща. Я хочу... я хочу, чтобы в нашем доме тоже пахло домом, а не дезинфекцией.
Это был момент истины. Анна Петровна могла бы съязвить про «отраву для бедных», могла бы напомнить про мусорное ведро. Но она лишь молча достала из шкафа второй фартук — запасной, ярко-желтый, с вышитыми подсолнухами.
— Надевай, — скомандовала она. — Сначала научимся правильно выбирать мясо. Косточка должна быть сахарной, Карина. В ней — вся сила.
Следующие три часа стали для них обеих настоящей терапией. Они вместе шинковали капусту, спорили о том, стоит ли добавлять чеснок сразу или в самом конце (Анна Петровна настаивала на «в самом конце, под крышку, и дать постоять»), и смеялись над тем, как Карина неумело пытается очистить свеклу, не испачкав свой идеальный маникюр.
В процессе готовки Карина вдруг начала рассказывать о своем детстве, о строгой матери, о том, как она боялась съесть лишний кусок торта на празднике. Анна Петровна слушала, подкладывая невестке то кусочек сыра, то сухарик. И Карина ела. Сначала осторожно, а потом с аппетитом, который подавляла годами.
— Знаете, — сказала Карина, помешивая бурлящий, густой борщ, — я ведь тогда в мусорку всё выкинула не потому, что еда была плохая. А потому, что мне самой её нестерпимо хотелось. Я злилась на вашу свободу. На то, что вы можете просто любить их, а мне приходится постоянно «строить» их будущее.
— Теперь мы будем строить его вместе, — Анна Петровна обняла невестку за плечи. — Твои витамины и мои пирожки — это и есть баланс.
Вечером того же дня Максим вернулся домой и замер на пороге. Из кухни доносились звуки радио, смех и — он не поверил своим ушам — шкварчание сковородки.
В воздухе стоял густой, плотный аромат чеснока, мяса и уюта.
Он прошел на кухню и увидел невероятную картину: Карина, в желтом фартуке, с розовым пятном от свеклы на щеке, торжественно наливала в тарелки борщ. А за столом, смирно сложив руки, сидели Егор и Алиса, глядя на мать с обожанием, которого Максим не видел уже давно.
— Это... это что, доставка из ресторана «У бабушки»? — пошутил Максим, подходя к жене.
— Нет, дорогой, — Карина с вызовом вскинула подбородок, но в глазах плясали искорки. — Это домашняя работа. И, кстати, Егор, после борща мы пойдем гулять. Пешком. Три километра. Баланс должен соблюдаться!
— Хоть пять! — радостно крикнул Егор, вгрызаясь в пампушку.
Жизнь семьи изменилась. Нет, Карина не забросила свои принципы — она всё так же следила за качеством продуктов и заставляла всех пить воду. Но теперь в их холодильнике всегда стояла кастрюля «бабушкиного» супа, а по субботам Анна Петровна приходила к ним не как «доставщик еды», а как главный консультант по счастью.
Спустя месяц Анна Петровна сидела на своей кухне, снова в тишине. Но теперь эта тишина была не гнетущей, а мирной. На столе лежал новенький планшет — подарок от сына и невестки.
— Так, — бормотала она, нажимая на иконку видеосвязи. — Сейчас проверим, как там у Карины блины переворачиваются.
Экран вспыхнул. На нем появилась сияющая Карина. На заднем фоне дети возились с мукой, пытаясь слепить что-то отдаленно напоминающее вареники.
— Анна Петровна! Смотрите, они поднимаются! — Карина показала в камеру сковороду с пышными оладьями. — Максим говорит, пахнет почти как у вас!
— Почти не считается, — шутливо ворчала Анна Петровна. — Муки маловато, добавь еще ложку. И помни про главный секрет...
— Знаю, знаю, — рассмеялась Карина. — Готовить нужно не для желудка, а для души.
Анна Петровна отключила связь и посмотрела на старое фото мужа на стене. Она поняла, что еда была лишь поводом. Иногда нужно было позволить всему превратиться в прах, чтобы из этого пепла — или из обычной муки и воды — выстроить что-то гораздо более прочное: настоящую семью, где уважают и традиции, и стремление к новому.
Она подошла к окну. Весна вступала в свои права, и Анне Петровне вдруг нестерпимо захотелось приготовить что-нибудь легкое. Может быть, тот самый салат с киноа, о котором так долго говорила Карина? В конце концов, в этой семье теперь все учились друг у друга.
