Чемодан, вызывающе ярко-бирюзовый, стоял посреди гостиной как символ долгожданной свободы. Лена смотрела на него с почти религиозным трепетом. Полгода без выходных, бесконечные отчеты и совещания — и вот он, финиш: билеты в Черногорию, забронированная вилла с видом на Которский залив и десять дней тишины.
— Паспорт, страховки, зарядки… — шептала она, загибая пальцы.
— Лен, ты видела мои плавки? Те, синие? — Артем высунулся из спальни, взлохмаченный и по-детски счастливый.
Лена улыбнулась. В такие моменты она видела в муже того самого парня, в которого влюбилась восемь лет назад — легкого на подъем, азартного и любящего жизнь. Если бы не одно «но».
«Но» звали Антонина Петровна.
Она жила в соседнем подъезде, что само по себе было тактическим поражением Лены в начале брака. Но Антонина Петровна не просто жила рядом — она присутствовала в их жизни как атмосферное давление: незаметно, но постоянно.
Звонок в дверь раздался ровно за три часа до выезда в аэропорт. Лена вздрогнула. Пальцы, сжимавшие тюбик с солнцезащитным кремом, побелели.
— Только не это, — одними губами произнесла она.
— Да ладно тебе, может, соседка за солью, — неуверенно отозвался Артем, хотя в его глазах уже поселилась знакомая тревога.
Он открыл дверь. На пороге стояла Антонина Петровна. Она была в своем «парадном» халате с крупными пионами, но лицо выражало скорбь мирового масштаба. Одна рука лежала на левой стороне груди, вторая — опиралась на дверной косяк так, будто это была последняя опора в рушащемся мире.
— Артемка… — прошелестела она. — Ой, сынок… Как-то в глазах потемнело. И давит так… как будто плиту бетонную положили.
— Мам! — Артем мгновенно бросился к ней, подхватывая под локоть. — Мам, что случилось? Давление?
Лена осталась стоять у чемодана. Она знала этот сценарий наизусть.
Первый раз это случилось три года назад, когда они собирались в Прагу. Тогда они вызвали «Скорую», провели ночь в приемном покое, и в итоге никуда не полетели. Врачи пожали плечами: «Вегетососудистая дистония, стресс».
Второй раз был перед поездкой в Сочи. Антонина Петровна «упала» прямо в прихожей, когда такси уже сигналило под окнами.
Третий раз — Турция. Четвертый — подмосковный санаторий.
Каждый раз сценарий был безупречен. Страдания матери были настолько убедительными, что Артем, будучи любящим и единственным сыном, просто не мог переступить через «умирающую» женщину.
— Лена, не стой! Воды! Быстро! — крикнул Артем, затаскивая мать в квартиру.
Лена медленно пошла на кухню. Она налила стакан воды, стараясь сохранять ледяное спокойствие. «Спокойствие — это твое оружие», — твердила она себе.
— Вот, Антонина Петровна, выпейте, — Лена протянула стакан.
Свекровь приоткрыла один глаз — мутный, наполненный неподдельной (как казалось Артему) болью.
— Не надо, деточка… — прохрипела она. — Вы поезжайте. Не обращайте внимания на старую мать. Я уж как-нибудь… если что, соседей кликну. Или доползу до телефона.
Это была коронная фраза. «Удар милосердием».
— Какая Турция, мам? Какая Черногория? — Артем уже судорожно набирал номер «103». — Ты бледная как стена!
— Артем, — тихо сказала Лена, подойдя к мужу. — Такси будет через сорок минут.
— Ты что, не видишь?! — он обернулся к ней с гневом, который всегда вспыхивал в нем в такие моменты. — У мамы приступ! Опять! Ты сердце имеешь?
Лена посмотрела на свекровь. Антонина Петровна в этот момент очень вовремя издала тихий стон и картинно уронила голову на плечо сына.
— Имею, Артем. Именно поэтому я хочу, чтобы в этот раз нас проконсультировала не обычная бригада, а настоящая кардиореанимация. Я сейчас сама перезвоню и уточню симптомы, — Лена взяла свой телефон.
В глазах Антонины Петровны на долю секунды промелькнула искра. Не боли — а скорее легкого раздражения. Но она тут же закрыла глаза и начала дышать часто и поверхностно.
Бригада приехала удивительно быстро. В квартиру вошли двое: усталый пожилой врач с красными от недосыпа глазами и молодой, крепкий фельдшер, который с порога начал разматывать провода электрокардиографа.
— Так, что тут у нас? Опять сердце? — врач присел на край дивана, на который уложили Антонину Петровну.
— Доктор, ей очень плохо! — Артем метался по комнате. — Она почти теряет сознание. Давление, наверное, под двести!
Врач молча наложил манжету тонометра. Тишина в комнате стала густой. Было слышно только, как шипит выпускаемый из манжеты воздух.
— Сто двадцать на восемьдесят, — ровным голосом произнес врач. — Хоть в космос.
— Но доктор! У нее боли! Грудная клетка! — не унимался Артем.
Фельдшер в это время закончил снимать ЭКГ. Лента зазмеилась из аппарата. Врач взял ее, долго рассматривал, хмурился. Антонина Петровна в этот момент приоткрыла глаза и слабо прошептала:
— Доктор… я всё… я чувствую, конец мой пришел…
Врач посмотрел на нее поверх очков. Потом снова на ленту. Потом на Лену, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди. Между ними произошло безмолвное понимание.
— Значит так, — врач встал и начал складывать инструменты. — Бабушка, кончайте спектакль.
— Что? — Артем замер.
— Я говорю, — громче повторил врач, — у вашей мамы сердце как у молодого быка. Ритм идеальный, проводимость отличная. Даже возрастных изменений минимум. А «плохо» ей потому, что она очень хочет, чтобы вы остались дома. Это называется «демонстративное поведение». Психосоматика в лучшем случае, симуляция — в обычном.
Антонина Петровна вдруг резко села на диване. Румянец, который Артем принимал за лихорадочный, оказался результатом отличного кровообращения.
— Да как вы смеете?! — голос ее окреп и зазвенел. — У меня всё внутри горит! Вы коновалы! Я жалобу напишу!
— Пишите, — равнодушно ответил фельдшер, закрывая чемоданчик. — Только в жалобе укажите, что у вас пульс участился только тогда, когда я сказал, что вы здоровы. От злости, видать.
Когда за медиками закрылась дверь, в квартире повисла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы. Артем смотрел на мать. Антонина Петровна, осознав, что врачебное «прикрытие» снято, не растерялась. Она закрыла лицо руками и зарыдала.
— Конечно… здоровехонька… И сердце не болит… Это душа болит! Сына вырастила, а он… на отдых собрался, когда мать в одиночестве… Вдруг я ночью умру? Кто стакан воды подаст?
Артем молчал. В его голове сейчас происходила тяжелая борьба между многолетней привычкой быть «хорошим мальчиком» и осознанием того, что его только что публично разоблачили в глупости.
Лена подошла к чемодану и взяла его за ручку. Колесики негромко щелкнули по паркету.
— Артем, — сказала она мягко, но твердо. — Такси внизу. Я уезжаю. С тобой или без тебя.
Артем посмотрел на жену. Потом на мать, которая из-под ладоней пристально следила за его реакцией. Это был момент истины. Пятый раз за три года. Пятый раз одна и та же ловушка.
— Мам, — Артем подошел к дивану. — Мы поедем.
— Что?! — Антонина Петровна отняла руки от лица. — Ты оставишь меня в таком состоянии?
— В прекрасном состоянии, мам. Врач сказал — ты здорова как бык. Ключи у тебя есть. Если станет скучно — позвони тете Любе.
Он подхватил второй чемодан.
— Лена, идем.
Они вышли из квартиры под аккомпанемент внезапного, громкого вскрика Антонины Петровны: «Ироды! Сердца у вас нет! Вернетесь к пепелищу!».
Когда лифт начал спускаться, Артем прислонился лбом к холодной металлической стенке.
— Ты думаешь, мы правильно поступили? — тихо спросил он.
— Впервые за восемь лет, Артем, — ответила Лена, сжимая его руку. — Впервые за восемь лет.
Они еще не знали, что ждет их по возвращении. Но сейчас, в такси по дороге в Шереметьево, им казалось, что они совершили величайший побег в истории.
Черногория встретила их запахом хвои и соленого Адриатического моря. Которский залив, зажатый между величественными горами, казался ожившей открыткой. Но для Артема этот рай был подернут дымкой тревоги.
Первые три дня прошли в странном режиме. Лена наслаждалась каждым моментом: она подставляла лицо жаркому солнцу, пила крепкий кофе на набережной и, казалось, впервые за долгое время по-настоящему дышала. Артем же не выпускал из рук телефон. Он проверял его каждые пять минут, косо поглядывая на экран, даже когда они сидели в уютном ресторанчике в Перасте.
— Артем, положи его в сумку, — мягко попросила Лена, когда он в десятый раз за обедом обновил список пропущенных вызовов. — Лен, ну а вдруг? Врач врачом, но ей всё-таки шестьдесят пять. А если на этот раз всё серьезно? Она ведь даже не звонит. Это на неё не похоже.
Это действительно было странно. Обычно после «отъезда предателей» Антонина Петровна обрушивала на сына шквал сообщений. Сначала это были проклятия, затем — детальные описания ее предсмертных мук, и, наконец, тихие, полные скорби СМС в духе: «Цветы полила. Ключи на комоде, если не доживу».
В этот раз — тишина. Полная, звенящая тишина, которая пугала Артема больше, чем любой скандал.
— Она обиделась, Артем. Это новая тактика — «наказание молчанием». Поверь, она сейчас сидит дома, задернула шторы и демонстративно пьет корвалол, поглядывая на часы, чтобы знать, когда ты должен сорваться и позвонить первым.
Артем вздохнул и убрал телефон, но через час, пока Лена плавала, он всё же не выдержал. Он набрал домашний номер матери. Длинные гудки отдавались в голове тяжелыми ударами. Никто не взял трубку. Он набрал мобильный — «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Холодный пот прошиб его, несмотря на тридцатиградусную жару. — Она умерла, — прошептал он, глядя на бирюзовую воду. — Она умерла в пустой квартире, потому что я послушал жену и уехал.
Весь вечер прошел в режиме «чрезвычайной ситуации». Артем пытался дозвониться соседке, тете Любе, но та, как назло, уехала на дачу и не брала трубку. Он хотел уже бросать всё и покупать билет обратно, но Лена проявила нехарактерную для неё жесткость.
— Если ты сейчас улетишь, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, — я подам на развод в тот же день. Я не шучу, Артем. Мы три года не были в отпуске из-за этих спектаклей. Ты видел лицо врача? Ты слышал, что он сказал? Хватит быть инструментом в её манипуляциях.
Артем остался. Но отпуск превратился для него в пытку. На четвертый день он всё-таки дозвонился до другой соседки по подъезду, бабы Маши. — Маш, теть Маш! Это Артем. Вы маму мою не видели? Она дверь не открывает, телефон выключен... — Антонинку-то? — прошамкал голос в трубке. — Видела вчера. Выходила куда-то в обед. Нарядная такая, в шляпке. Видать, в поликлинику пошла, бедняжка. Лицо-то на ней лица не было, всё вздыхала: «Оставили меня одну, помирать бросили».
Артему стало немного легче, но чувство вины продолжало грызть его изнутри. Он представлял, как мать, превозмогая боль, плетется в аптеку за лекарствами, как она в одиночестве ужинает на темной кухне, глотая слезы вместе с пустым чаем.
Тем временем в Москве жизнь Антонины Петровны действительно изменилась, но совсем не так, как представлял её сын.
Как только за Артемом и Леной закрылась дверь, и эхо их шагов стихло в подъезде, «умирающая» женщина встала с дивана. Она подошла к зеркалу, поправила растрепавшиеся волосы и внимательно изучила свое отражение. — Ироды, — повторила она, но уже без надрыва, скорее с интересом. — Ну ладно. Хотели самостоятельности? Получите.
Первым делом она пошла на кухню и налила себе бокал дорогого вина, которое Лена берегла для «особого случая». Сделав глоток, Антонина Петровна достала телефон. Она не собиралась звонить сыну. Ей нужно было другое.
Она открыла мессенджер и нашла контакт «Валерия — Стрижка/Окрашивание». — Лерочка, дорогая, это Антонина Петровна. Есть окошко на завтра? Хочу что-то радикальное. Да, сбросить лет десять. А то и пятнадцать.
Следующие три дня Антонина Петровна посвятила «реабилитации». Она посетила салон красоты, где её седые кудри превратились в стильное каре цвета «пепельный блондин». Она купила себе новое платье — не с пионами, а строгое, темно-синее, подчеркивающее, что она еще очень даже статная женщина.
Её план был прост: когда дети вернутся, они должны застать её не просто больной, а «угасающей, но гордой». Она хотела, чтобы они увидели, как сильно она сдала от их жестокости. Новый имидж, по её задумке, должен был подчеркнуть её хрупкость и то, что она «готовится к лучшему миру».
Но на пятый день тишины произошло нечто непредвиденное. Антонина Петровна сидела на лавочке у подъезда, выгуливая новый образ, когда мимо проходила её старая знакомая по работе — Клавдия Степановна.
— Тоня? Ты ли это? — Клавдия всплеснула руками. — Ну и ну! Какая мадам! А я слышу — ты при смерти, Артемка-то твой всем соседям телефоны обрывает, ищет тебя. — Ой, Клава, не спрашивай... — Антонина Петровна приняла привычный скорбный вид. — Сердце совсем сдает. Дети бросили, улетели на свои моря. А я вот... из последних сил в магазин вышла.
— Слышь, «последние силы», — Клавдия прищурилась. — А чего тогда дома сидеть киснуть? У нас в Доме культуры сегодня открытие сезона. Танцы «Кому за...». Мой-то помер в прошлом году, так я теперь каждый четверг хожу. Там такой баянист, Тоня! А какой кавалер из отставников появился — загляденье. Пойдем? Хоть развеешься перед смертью-то.
Антонина Петровна хотела было отказаться — это не вписывалось в образ мученицы. Но мысль о «кавалере из отставников» и скука пустой квартиры сделали свое дело. — Ладно, — вздохнула она. — Схожу. Чтобы не так страшно было одной в четырех стенах помирать.
В это время в Черногории Артем сидел на балконе их виллы. Солнце садилось, окрашивая горы в пурпур. — Завтра домой, — сказал он Лене. — Ты не представляешь, как мне страшно заходить в ту квартиру. — Мне тоже, Артем. Но не потому, что я боюсь увидеть её мертвой. Я боюсь, что мы снова проиграем эту войну за нашу жизнь.
Артем промолчал. Он уже решил, что сразу из аэропорта поедет к матери с огромным букетом и самыми дорогими лекарствами, которые только сможет найти. Он еще не знал, что лекарства ей не понадобятся.
А в это время в районном Доме культуры баянист ударил по клавишам, заиграв старое доброе танго. И Антонина Петровна, забыв про «бетонную плиту на груди», уверенно положила руку на плечо статного мужчины в отглаженном пиджаке. Она вдруг поняла, что симулировать болезнь — это, конечно, способ привлечь внимание, но танцевать — куда приятнее.
— А вы хорошо ведете, Виктор Игоревич, — кокетливо заметила она, поправляя пепельный локон. — Для такой дамы, Антонина Петровна, я готов даже на чечетку, — галантно ответил отставник.
Впереди был последний день отпуска Лены и Артема. День, который должен был стать либо их окончательным поражением, либо началом новой реальности.
Самолет коснулся взлетно-посадочной полосы в Шереметьево с мягким толчком, но для Артема этот звук прозвучал как гонг, объявляющий начало последнего раунда. Весь полет он просидел, уставившись в иллюминатор, почти не притронувшись к еде. В его воображении рисовались страшные картины: запертая изнутри квартира, стопка неоплаченных квитанций в дверях и тишина, которую прерывает только назойливое тиканье старых часов.
— Артем, ты бледный. Перестань накручивать, — Лена сжала его ладонь, когда они стояли у ленты выдачи багажа. — Мы же звонили бабе Маше. Она сказала, что видела твою маму живой и здоровой.
— Она видела её три дня назад, Лен! — Артем нервно дернул плечом. — За три дня может случиться что угодно. Тем более, у неё телефон так и не включился. Это же не просто так. Это значит, ей либо очень плохо, либо...
Он не договорил. Ему было стыдно признаться, что внутри него боролись два чувства: искренний страх за мать и глухое раздражение от того, что даже на расстоянии в две тысячи километров она умудрилась держать его на коротком поводке вины.
Они взяли такси. Дорога до дома казалась бесконечной. Пробки на Ленинградке только подливали масла в огонь. Артем то и дело поглядывал на часы, а Лена смотрела в окно, чувствуя, как внутри натягивается струна. Она знала: если сейчас они войдут в квартиру и застанут там очередную сцену с обмороком и пузырьками валокордина, их браку придет конец. Она просто больше не вынесет этой роли второго плана в бесконечном спектакле свекрови.
Машина затормозила у подъезда. Артем выскочил первым, едва дождавшись, пока таксист откроет багажник.
— Я быстро, — бросил он жене. — Поднимусь, проверю, всё ли в порядке, и спущусь за вещами.
— Нет, Артем. Мы пойдем вместе, — отрезала Лена. — Хватит секретов и «проверок».
Они поднялись на четвертый этаж. У двери квартиры №42 Артем помедлил. Он прислушался. За дверью было тихо. Он нажал на звонок — никакой реакции. Достал ключи, пальцы дрожали, никак не попадая в скважину.
— Мам? Мам, это мы! — крикнул он, распахивая дверь.
Квартира встретила их идеальным порядком и... пустотой. Воздух был чистым, не пахло никакими лекарствами. В прихожей не было уличной обуви Антонины Петровны, а её любимая сумочка отсутствовала на вешалке.
Артем прошел в комнату. На столе стояла пустая чашка из-под чая и лежала раскрытая газета. На диване — том самом, где неделю назад разыгрывалась трагедия — аккуратно лежал плед.
— Её нет, — Артем растерянно обернулся к Лене. — Где она может быть в девять вечера? Телефоны в больницах я обзвонил еще из такси, там её нет.
— Посмотри на календарь, — Лена указала на стену.
Рядом с кухонным столом висел перекидной календарь, где рукой свекрови было крупно обведено: «ЧЕТВЕРГ. ДК. 19:00». А ниже мелким, почти кокетливым почерком приписано: «Виктор Игоревич обещал танго».
Артем несколько секунд тупо смотрел на надпись.
— Что это? Какой Виктор Игоревич? Какие танцы? Она же умирала!
— Видимо, произошло чудесное исцеление, — в голосе Лены послышались стальные нотки. — Знаешь что, Артем? Мы не будем сидеть здесь и ждать её. Мы поедем туда.
— Зачем? — удивился он.
— Чтобы увидеть всё своими глазами. Чтобы ты, наконец, перестал дергаться каждый раз, когда она имитирует одышку. Мы пойдем в этот Дом Культуры.
Здание ДК «Строитель» находилось всего в трех кварталах. Это было монументальное строение сталинской эпохи с высокими колоннами и облупившейся лепниной. Из приоткрытых окон второго этажа доносились звуки баяна и бодрый голос ведущей: «А теперь приглашаем кавалеров!».
Артем и Лена вошли внутрь. Вахтерша, дремавшая под кроссвордом, даже не подняла головы. Они поднялись по широкой лестнице и остановились у дверей танцевального зала.
Зал был полон. Пары солидного возраста кружились в ритме вальса. Пахло старым паркетом, дешевым парфюмом и пудрой. В центре круга, выделяясь среди всех своей новой, ослепительно-пепельной прической и темно-синим платьем, которое Лена никогда раньше не видела, порхала Антонина Петровна.
Она не просто танцевала. Она сияла. Её глаза блестели, на щеках играл живой румянец, а рука уверенно лежала на плече подтянутого мужчины с седыми усиками и в идеально отглаженном костюме. Они о чем-то весело переговаривались, и Антонина Петровна звонко, по-девичьи рассмеялась, когда партнер что-то шепнул ей на ухо.
Артем замер в дверях. Его челюсть буквально отвисла. Он видел перед собой не ту женщину, которая неделю назад требовала кардиореанимацию и прощалась с жизнью. Перед ним была энергичная, полная сил дама, которая в свои шестьдесят пять дала бы фору многим молодым.
— Посмотри на неё, Артем, — тихо сказала Лена. — Она «умирает». Видишь, как тяжело ей дышится в этом вальсе?
В этот момент музыка стихла. Пары начали расходиться. Виктор Игоревич — так, очевидно, звали спутника — галантно подал Антонине Петровне руку и повел её к ряду стульев у стены.
— Ох, Виктор Игоревич, — донесся до входа голос свекрови, — вы меня совсем загоняли! Но сердце... сердце прямо поет! Никаких таблеток не надо, когда такая музыка.
— Вы удивительная женщина, Антонина Петровна, — ответил кавалер, поднося её руку к губам. — Я так рад, что вы всё-таки решились прийти на прошлой неделе. А то всё «болею, болею»...
Артем не выдержал. Он сделал шаг вперед, выходя на свет ламп.
— Мама?
Антонина Петровна вздрогнула. Она резко обернулась, и её лицо за доли секунды преобразилось. Улыбка исчезла, плечи опали, рука непроизвольно потянулась к груди. Она попыталась изобразить на лице страдание, но было поздно — слишком ярким был контраст между тем, что они видели секунду назад, и тем, что она пыталась изобразить сейчас.
— Артемка? — пролепетала она, голос её внезапно охрип. — Сынок... Вы уже вернулись? Ой... что-то мне... воздуха не хватает...
Она начала оседать на стул, картинно закатывая глаза. Виктор Игоревич испуганно подхватил её:
— Антонина Петровна! Что с вами? Вам плохо?
Лена подошла вплотную. Она не злилась. На её лице была странная, спокойная улыбка — улыбка человека, который наконец-то получил все ответы.
— Не беспокойтесь, Виктор Игоревич, — громко сказала она. — Это просто смена жанра. С комедии на драму.
Антонина Петровна открыла один глаз и посмотрела на невестку с нескрываемой яростью. Спектакль был сорван самым позорным образом.
— Мам, — Артем подошел к матери. В его голосе больше не было дрожи. Была только глубокая, бесконечная усталость. — Врач тогда не ошибся. Ты действительно здорова. И я очень рад за тебя. Правда.
— Ты... ты как со мной разговариваешь? — Антонина Петровна решила сменить тактику и перейти в наступление. — Я тут одна! В пустой квартире! От тоски чуть с ума не сошла, вот и вышла... люди добрые позвали... Чтобы в четырех стенах не сгнить, пока вы там по заграницам шикуете!
— Мы рады, что ты вышла, мама, — перебила её Лена. — И мы рады, что у тебя появился Виктор Игоревич. Мы больше не будем тебе мешать. И ты нам тоже.
— Что это значит? — свекровь выпрямилась, забыв про «одышку».
— Это значит, — ответил за жену Артем, — что завтра мы переезжаем. Я уже созвонился с риелтором. Мы будем жить на другом конце города. И звонить я тебе буду раз в неделю. По воскресеньям. Если, конечно, ты не будешь на дискотеке.
В зале снова заиграла музыка. Это было танго — страстное, решительное и бескомпромиссное. Артем взял Лену под руку.
— Пойдем домой, Лен. Нам еще вещи собирать.
Они развернулись и пошли к выходу. Антонина Петровна стояла посреди зала, багровая от гнева и стыда. Виктор Игоревич стоял рядом, растерянно переводя взгляд с «умирающей» дамы на её уходящих детей.
— Антонина Петровна... — робко начал он. — Так мы... будем танцевать?
Она посмотрела на него, потом на закрывающиеся двери зала. Пятый приступ не сработал. Шестого уже не будет — в этом она была уверена. Ей оставалось либо действительно остаться одной, либо... она резко повернулась к кавалеру.
— Будем, Витя! — рявкнула она. — Чего стоишь? Веди!
Переезд на другой конец города стал для Лены и Артема чем-то вроде детоксикации. Первые две недели Артем по привычке вздрагивал от каждого уведомления на телефоне, ожидая увидеть фотографии тонометров или рецептов. Но экран оставался чистым. Антонина Петровна молчала, и это молчание было её последним бастионом обороны. Она надеялась, что сын не выдержит и приползет каяться в своей «жестокости».
Однако на этот раз всё было иначе. Артем открыл для себя удивительную вещь: мир не рухнул, когда он перестал быть круглосуточной службой спасения для матери. Оказалось, что вечера можно проводить не в ожидании звонка, а в спортзале, за просмотром кино с женой или просто в тишине.
— Ты знаешь, — сказал он Лене за ужином спустя месяц после переезда, — я только сейчас понял, насколько я был вымотан. Я всё время чувствовал себя виноватым за то, что я жив, здоров и счастлив.
— Это называется эмоциональный шантаж, Артем. Но посмотри на это с другой стороны: мама тоже освободилась. Ей больше не нужно тратить столько энергии на притворство.
И Лена была права.
В старом районе Антонина Петровна сначала упивалась ролью «брошенной матери». Она рассказывала соседкам на лавочке, как неблагодарный сын увез «эту змею» подальше, оставив её доживать свой век в одиночестве. Но зрителей становилось всё меньше. Тетя Люба уехала на всё лето к внукам, а баба Маша, видевшая триумфальное появление Антонины в ДК, лишь понимающе усмехалась:
— Да ладно тебе, Тоня. Видели мы твое одиночество. Вон, Виктор твой у подъезда на «Ниве» второй час караулит. Езжай уже, не томи мужика.
Виктор Игоревич оказался человеком настойчивым. Как бывший военный, он быстро раскусил маневры Антонины, но вместо того чтобы злиться, нашел их... забавными. Он видел в ней не капризную старуху, а женщину, которой просто катастрофически некуда было деть свою кипучую энергию.
— Антонина, — сказал он ей однажды, когда они гуляли в парке, — тебе бы в театральный кружок идти, а не таблетки глотать. Ты же когда «сердце» изображаешь, у тебя даже кончики пальцев дрожат. Станиславский бы плакал!
Антонина Петровна сначала обиделась, но потом рассмеялась. Впервые в жизни ей не нужно было играть роль перед кем-то, кто её разоблачил, но при этом не осудил.
Прошло полгода. Наступил декабрь, и город припорошило первым робким снегом.
Лена и Артем обустраивали свою новую квартиру. Они купили ту самую кофемашину, о которой мечтали, и планировали поездку на горнолыжный курорт. Никаких «сердечных приступов» на горизонте не наблюдалось. Мать звонила раз в неделю, как и было условлено. Разговоры были короткими и на удивление бодрыми.
— Артемка, привет! Да, всё хорошо. Давление? Да бог с ним, с давлением, некогда мерить. У нас в ДК смотр самодеятельности, я там в постановке «Женитьба Бальзаминова» Сваху играю. Виктор говорит, роль как под меня писана. Вы на премьеру-то приедете?
Артем посмотрел на Лену. Та кивнула.
— Приедем, мам. Обязательно.
День премьеры в ДК «Строитель» выдался морозным. Лена и Артем вошли в знакомый зал, который теперь казался им не местом «разоблачения», а просто старым добрым клубом. В зале пахло хвоей и лаком для волос.
Когда на сцену вышла Антонина Петровна, зал взорвался аплодисментами. На ней был яркий сарафан, накладная коса и столько грима, что она казалась на двадцать лет моложе. Она не играла роль — она жила в ней. Её голос гремел на весь зал, она приплясывала, сыпала шутками и выглядела абсолютно, неподдельно счастливой.
В первом ряду сидел Виктор Игоревич с огромным букетом хризантем. Он смотрел на неё с такой гордостью, будто она была примой Большого театра.
После спектакля они встретились в гримерке. Антонина Петровна, всё еще в образе, бурно обняла сына и, что самое удивительное, притянула к себе Лену.
— Ну как? — спросила она, сияя. — Не зря я репетировала?
— Мам, это было потрясающе, — искренне сказал Артем. — Ты настоящая звезда.
— Звезда на пенсии, — кокетливо поправила она. — Знаете, дети... я вот что подумала. Вы извините меня. Ну, за те мои «концерты» перед отпусками. Глупая была. Думала, если не буду умирать, вы про меня и не вспомните. А теперь вижу — у каждого своя жизнь должна быть. У вас — своя, у меня — своя. И сцена в ДК куда лучше, чем диван в гостиной.
Она подмигнула Лене.
— Леночка, ты мне это... скинь ссылку на тот отель в Сочи, где вы в прошлый раз были. Мы с Виктором Игоревичем решили на праздники съездить. Подышать морским воздухом. Говорят, для сердца полезно.
Лена улыбнулась. Она поняла, что это не очередная манипуляция, а реальное желание жить.
— Обязательно скину, Антонина Петровна. Там отличный спа-центр.
Уходя из ДК, Артем и Лена долго шли по заснеженному парку.
— Знаешь, — нарушил тишину Артем, — я никогда не думал, что всё так закончится. Я думал, мы до конца дней будем бегать вокруг её дивана с каплями.
— Иногда нужно просто оставить человека в покое, чтобы он нашел самого себя, — ответила Лена.
Они подошли к своей машине. На лобовом стекле лежал слой чистого снега. Артем начал его счищать, и под ним открылся вид на освещенные окна города. Где-то там, в своей квартире, Антонина Петровна сейчас, наверное, пила чай с Виктором Игоревичем и обсуждала успех премьеры. А здесь, в этой машине, сидели два человека, которые наконец-то научились любить свою семью, не теряя при этом самих себя.
В кармане Артема звякнул телефон. Это было сообщение от матери:
«Пришли фото из Черногории, которые вы тогда наснимали. Хочу Виктору показать, куда нам следующим летом слетать стоит. Целую!»
Артем улыбнулся и нажал кнопку «Отправить». Больше не было тайн, не было фальшивых диагнозов. Осталась только жизнь — такая, какая она есть: с танцами, поездками, небольшими обидами и большим, настоящим прощением.
Бирюзовый чемодан в их кладовке больше не вызывал тревоги. Теперь он был просто вещью, готовой к новым приключениям. И в этот раз, когда они соберутся в аэропорт, никто не упадет на диван. Разве что для того, чтобы помахать им рукой и напомнить, чтобы они не забыли купить сувениров.
Это была их общая победа. Победа правды над страхом и любви над эгоизмом. И под музыку зимнего города они поехали домой — в свою жизнь, которую они наконец-то построили сами.
