Глава 6. Тихие тени
Эти дни у озера стали самой чистой, самой выстраданной иллюзией счастья, которое только можно было выкроить из остатков времени. Они были парой. Настоящей. Дон Мигель называл их «молодожёнами», местные бабушки на рынке подмигивали и подкладывали в сумку лишнее яблоко «для сил».
Утром Марк готовил завтрак, а Лиза, закутавшись в его клетчатую рубашку, сидела на крыльце и смотрела, как туман стелется по воде. Боль ещё спала, затаившись где-то в глубине, давая им эту передышку. Днём они гуляли, читали вслух, а однажды даже попытались ловить рыбу, как дети, смеясь над своей неумелостью. Марк писал песню. Говорил, что это его лучшая работа. Не давал слушать, говорил — «пока не готова».
Но ночью иллюзия становилась тоньше. Лиза просыпалась от боли или просто лежала, слушая его ровное дыхание и пытаясь запомнить каждый звук, каждую линию его лица в полумраке. Шестой пункт был не просто выполнен. Он разросся внутри неё, стал смыслом и одновременно проклятием. Каждое его прикосновение было и блаженством, и ударом по совести. Она носила правду в себе, как бомбу замедленного действия, и её тиканье становилось всё громче.
Однажды вечером, когда они сидели у камина (Марк затопил его, хотя было не очень холодно, просто «для атмосферы»), он взял её за руку и провёл пальцем по её костяшкам, ставшим слишком чёткими.
— Ты худеешь, — сказал он не как вопрос, а как констатацию.
— Много гуляем, — отозвалась она, отводя взгляд к огню.
— Лиза. — В его голосе прозвучала сталь, которую она слышала редко. — Я не слепой. Ты по утрам бледная. Иногда замираешь, и взгляд у тебя становится стеклянным, будто ты уходишь куда-то очень далеко. Или в себя. Я вижу тени под твоими глазами, которые не проходят даже после сна.
Она молчала, глядя на языки пламени, лижущие поленья. Страх сковал горло. Сейчас. Сейчас он спросит напрямую. И ей придётся или солгать в глаза, или убить этот мир, который они построили.
— Я не буду спрашивать, — тихо произнёс Марк, словно прочитав её мысли. Он поднял её руку к губам, коснулся её тыльной стороны губами. — Пока ты не захочешь сказать. Но… позволь мне бояться за тебя. Хотя бы это.
Это была мина замедленного действия другого рода. Его терпение, его готовность оставаться в неведении из уважения к её границам, разрывало её на части. Он заслуживал правды. Но она так боялась увидеть, как свет в его глазах сменится тем самым сочувствием, которое она ненавидела в кабинете врача. Сочувствием, за которым последует жалость. А жалость убьёт всё — и эту любовь, и эти последние недели достоинства, которые у неё оставались.
На следующее утро она не смогла встать. Резкая, рвущая боль в спине заставила её вскрикнуть. Марк вбежал в комнату с диким от страха лицом.
— Всё, хватит, — сквозь зубы сказал он. — Мы едем к врачам.
Она хотела сопротивляться, умолять, но сил не было. Он собрал её, закутал в плед, усадил в фургон, осторожно, как хрустальную вазу. Он молчал всю дорогу до ближайшей крупной клиники. Его челюсть была сжата так, что выступали белые бугры на скулах.
В больнице под предлогом «сопровождающий, подождите в коридоре» его попросили остаться за дверью. Лиза, лёжа на каталке в смотровой, видела его лицо в зазор двери — бледное, напряжённое.
Врач, молодой и усталый, после осмотра и просмотра её старых анализов (они были у неё с собой, она их всё время возила, как талисман своего конца), покачал головой.
— Сеньорита, вам необходимо стационарное лечение. Обезболивающие, капельницы… Паллиативная помощь. То, что вы делаете… это самоубийство.
— Сколько? — спросила она тем же шёпотом, что и в самом начале.
— Без адекватного купирования симптомов? Недели, — врач развёл руками. — Организм истощён.
Она кивнула. Потом сказала:
— Обезболивающее. Самое сильное. И всё, что можно принимать амбулаторно. Я не останусь здесь.
Врач попытался возражать, но увидел что-то в её глазах и сдался. Он выписал рецепты и дал инструкции, звучавшие как приговор: «Когда начнётся… если почувствуете…»
Когда дверь открылась, Марк стоял, прислонившись к стене напротив. Он посмотрел на неё, на пачку рецептов в её руке, и всё понял. Всё, что нужно было понять. Его лицо не исказилось. Оно просто… опустело. Стало похоже на ту самую скалу в шторм.
Он молча подошёл, взял её на руки, хотя она слабо попыталась отстраниться («Я сама»), и понёс к выходу. Нёс бережно, но его руки дрожали.
Он усадил её в фургон, сел за руль, но не завёл мотор. Просто сидел, сжимая руль так, что пальцы побелели. В тишине салона было слышно его прерывистое дыхание.
— Почему? — спросил он наконец, глядя прямо на лобовое стекло. — Почему не сказала?
— Боялась, — честно выдохнула Лиза, глядя на свои руки. — Боялась, что ты посмотришь на меня… как они все. Как на обречённую. Боялась, что это… мы… кончится раньше, чем нужно.
— Ты отняла у меня время! — голос его сорвался, в нём впервые прозвучала ярость, отчаянная и бессильная. — Ты отняла у меня право быть с тобой до конца! Не как счастливый идиот, а как… как тот, кто рядом! Кто может поддержать, помочь, просто… быть!
Он ударил ладонью по рулю, и звук был оглушительным в маленьком пространстве. Потом опустил голову на руки. Его плечи затряслись.
Лиза смотрела на него, и в этот момент боль от болезни была ничто по сравнению с болью, которую она причинила ему. Она была так эгоистична в своём желании «нормальной» любви, что лишила его права на истинную близость. Даже в этом.
— Прости, — прошептала она. — Марк, прости.
Он поднял голову. Глаза были красными, но слёз не было. Только бесконечная усталость и глубина потери.
— Не надо. Я… я понимаю. — Он провёл рукой по лицу. — Но теперь всё по-другому. Домой мы не поедем.
У неё ёкнуло сердце. Он отказывается? Оставляет?
— Куда? — голос иссяк.
— Туда, где есть хорошие врачи. В город. Мы снимаем квартиру. Я буду рядом. Но ты будешь под наблюдением. И будешь лечиться. Хоть как-то. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была уже не ярость, а железная решимость. — Ты слышишь? Ты не умрёшь в белом коридоре. Но ты и не будешь просто так… сгорать на моих глазах. Я не позволю тебе мучиться. Это всё, что я могу для тебя сделать теперь. Принимаешь?
Это был не романтичный жест. Это был договор отчаяния. Он не предлагал чуда. Он предлагал разделить с ней этот последний, самый тяжёлый отрезок пути. Со всеми таблетками, болью и унизительной слабостью.
Лиза смотрела на него — этого сильного, гордого мужчину, сломленного её правдой, но не сдавшегося. И впервые за всё время она позволила себе быть не сильной. Не вдохновляющей музой со списком. Просто женщиной, которая очень больна и которой очень страшно.
Она кивнула.
— Хорошо, — сказала он тихо. Завёл мотор. — Держись, метеор. Мы ещё не долетели.
И они поехали. Не в домик у озера, а в новую, последнюю реальность. Где любовь должна была научиться существовать в тени боли, а моменты, от которых перехватывает дыхание, теперь могли быть вызваны не только восторгом, но и простой человеческой нежностью в ожидании неизбежного.