Марина лежала на краю двуспальной кровати и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Рядом, раскинувшись на полкомнаты, спал её муж Олег. Его мощный храп вибрировал в воздухе, словно работал старый дизельный генератор.
Но раздражал не храп. Раздражало то, что касалось её плеча. Жесткая, колючая, как проволока для мытья посуды, черная борода.
Олег носил эту «лопату» все десять лет их брака. Он гордился ею, как иные гордятся орденами или научными открытиями. «Борода — это честь мужчины», — любил повторять он, расчесывая свои заросли специальным гребнем из сандалового дерева.
Для Марины же это был ежедневный тактильный кошмар. Эта растительность кололась при поцелуях, в ней вечно застревали микроскопические крошки, а зимой на ней намерзали сосульки, которые Олег с гордостью именовал «инеем викинга».
Марина осторожно отодвинулась. Ей тридцать пять, она хочет нежности, а не ощущений, будто спит с ежом.
— Хватит, — прошептала она в темноту.
Решение пришло внезапно, но было твердым, как гранит. Сегодня пятница. Олег вернулся с корпоратива «тепленьким» и спал так крепко, что его не разбудила бы даже сирена воздушной тревоги. Он был уверен в своей брутальной неприкосновенности.
Марина скользнула ногами на прохладный ламинат. Сердце забилось где-то в горле. Она чувствовала себя сапером, идущим разминировать поле, но вместо страха внутри пузырился мстительный азарт.
В ванной комнате пахло его дорогим одеколоном с нотками дуба и мха. Марина открыла шкафчик. Вот он. Священный Грааль Олега. Профессиональный немецкий триммер, который он никому не давал в руки.
Тяжелый черный корпус приятно холодил ладонь. Марина набрала в пластиковый тазик теплой воды, захватила баллон с пеной и одноразовый станок для финальной полировки.
Вернувшись в спальню, она присела на самый край матраса. Олег даже не шелохнулся. Он лежал на спине, открыв рот, и его черная борода вздымалась и опадала на груди, как отдельное живое существо.
Марина включила триммер. Ровное, мощное жужжание машинки показалось ей звуком возмездия.
Она поднесла лезвие к его подбородку, и первый клок черных жестких волос мягко упал на белоснежную наволочку.
— Прости, дорогой, — одними губами произнесла Марина. — Но я хочу видеть лицо своего мужа, а не волосатую маску. Утром поорешь, а потом спасибо скажешь. Минус десять лет сразу.
Работа шла споро. Триммер срезал многолетние наслоения имиджа слой за слоем. Марина работала методично, как скульптор, отсекающий лишний мрамор. На простыню падали куски «брутального геолога». Осыпался «суровый викинг». Исчезал «защитник и добытчик».
Под черной шерстью обнажалась кожа. Она была странного, неестественно бледного цвета, словно брюшко рыбы, которая никогда не видела солнца. Кожа казалась рыхлой, влажной и какой-то слишком уязвимой.
Когда основная масса волос была срезана, Марина отложила машинку. Руки слегка подрагивали от напряжения. Теперь — пена. Она густо намылила нижнюю часть лица мужа. Олег смешно чмокнул губами во сне, что-то пробормотал, но не проснулся.
Марина взяла станок. Скрип лезвия по щетине прозвучал в ночной комнате пугающе резко. Еще движение. И еще. Подбородок, щеки, сложная зона над верхней губой.
Она действовала с хирургической точностью, боясь порезать эту незнакомую белую кожу.
Наконец, все было кончено. Марина смочила полотенце в тазике и аккуратно вытерла лицо мужа. Включила ночник на полную мощность, чтобы насладиться результатом своего труда и увидеть помолодевшего красавца.
Марина наклонилась ближе. И тут же отшатнулась.
Резко. Рывком. Спиной впечаталась в холодную стену. Ладонь сама собой зажала рот, сдерживая рвущийся наружу визг.
На подушке лежал не Олег.
Там лежал совершенно посторонний, чужой человек.
Это был какой-то рыхлый, обиженный жизнью подросток-переросток. Безвольный, скошенный назад подбородок, которого раньше не было видно за густой растительностью, превращал его профиль в карикатуру. Тонкие, капризные губы, которые раньше терялись в усах, теперь выглядели брезгливо поджатыми.
Нос, лишенный визуальной поддержки бороды, вдруг стал казаться огромным и мясистым, как переспелый баклажан. А на щеке, прямо по центру, красовалась глубокая, почти детская ямочка, придающая ему вид провинившегося херувима.
Вся мужественность испарилась. Её сбрили и сложили грязной кучкой на полу.
— Господи... — выдохнула Марина, чувствуя, как по спине бегут мурашки ужаса. — Кто это?
Она смотрела на мужа и не узнавала его. Это было физически неприятно, почти до тошноты. Словно она пришла домой, легла в постель, а утром обнаружила рядом бухгалтера-стажера, у которого в метро украли годовой отчет.
Куда делась та «каменная стена»? Где жесткая линия челюсти, которую она себе воображала, гладя его бороду? Где волевой рот, который произносил твердые мужские слова?
Вместо брутального самца на неё смотрело лицо человека, который боится попросить остановку в маршрутке и всегда уступает очередь в кассе, даже если спешит.
Марина медленно сползла по стене на пол, не сводя глаз с этого незнакомца. В голове крутилась одна пугающая мысль: я десять лет жила с фантомом.
Она пыталась найти хоть какие-то знакомые черты. Глаза? Они закрыты. Брови? Брови те же, густые и черные, но на этом голом, одутловатом и белом лице они смотрелись не сурово, а жалко и комично. Как наклеенные усы на детском утреннике.
Взгляд Марины зацепился за деталь, которую она никогда раньше не видела. Над верхней губой у мужа обнаружился шрам. Тонкий, белый, изогнутый полумесяцем.
Десять лет она целовала этого мужчину и не знала, что у него шрам на самом видном месте.
Марина почувствовала дурноту. Ей казалось, что она совершила нечто непоправимое. Она не просто побрила мужа. Она словно сняла с него кожу, оголив нечто неприглядное и жалкое.
Остаток ночи она провела на кухне. Сидела на жестком табурете, сжимая в руках чашку с остывшим кофе, и боялась возвращаться в спальню. Ей казалось, что если она зайдет туда, этот пухлый незнакомец откроет глаза, посмотрит на неё водянистым взглядом и спросит тонким голосом: «А где моя мама?».
Утро наступило серым, пасмурным светом, просачивающимся сквозь шторы. Квартира наполнилась звуками просыпающегося дома.
Из спальни донеслось шевеление. Скрипнула кровать. Громкий зевок, переходящий в довольный стон. Тяжелые шаги босых ног по полу.
Марина вжалась в стул, чувствуя, как холодеют пальцы. Сейчас. Сейчас это случится.
Дверь ванной хлопнула. Зашумела вода в кране.
Секунда. Две. Три.
И вдруг стены квартиры сотряс дикий, нечеловеческий вопль.
Это был не привычный бас её мужа. Это был визг, полный отчаяния, боли и паники. Звук раненой чайки, у которой отобрали рыбу.
Дверь ванной распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о штукатурку, оставив вмятину. Олег вылетел в коридор, прикрывая нижнюю часть лица ладонями.
— Марина!!! — заорал он, брызгая слюной. — Что ты наделала?!
Он убрал руки от лица, и Марина невольно зажмурилась. При беспощадном дневном свете зрелище было еще более жалким. Бледная, синюшная кожа нижней половины лица резко контрастировала с загорелым лбом и носом. Это выглядело как плохая театральная маска.
— Ты меня кастрировала! — визжал он, бегая по кухне кругами, натыкаясь на углы. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Ты уничтожила меня!
Марина смотрела на него во все глаза. Без бороды изменилось абсолютно всё. Даже его мимика. Раньше, когда он злился, это выглядело грозно и весомо. Теперь, когда он кричал, его маленький безвольный подбородок мелко дрожал, а пухлые губы обиженно кривились. Это выглядело не страшно, а истерично.
— Олежек... — пролепетала она, пытаясь найти хоть какое-то оправдание. — Я хотела сюрприз... Ты такой... молоденький стал. Свежий. Как мальчик.
— Молоденький?! — он подскочил к зеркалу в прихожей, глянул на себя и тут же отвернулся, словно увидел привидение. — Я выгляжу как гигантский младенец-переросток! Меня на работе засмеют! У меня сегодня совещание директоров! Меня охрана на проходной не пустит! Паспорт спросят!
Он метался по квартире, хватаясь то за голову, то за свои гладкие, непривычно скользкие щеки. И Марина с ужасом понимала: с бородой ушла не только внешность. Исчезла его уверенность. Исчезла та самая вальяжность, спокойствие и ощущение силы.
Перед ней суетился испуганный, дерганный, мелочный человек.
— Это была моя броня! — кричал он, тыча пальцем в своё отражение, будто обвиняя зеркало в предательстве. — Мой имидж! Мой статус! Меня уважали! Я заходил в кабинет, и все замолкали! А это кто? Кто это в зеркале? Это же чмо какое-то!
— Не говори так, — тихо, но твердо сказала Марина. — Это твое лицо. Настоящее. Твое истинное лицо.
— Настоящее? — он зло рассмеялся, и этот смех резанул слух фальшивыми нотами. — Да ты ничего не понимаешь! Ты мне жизнь сломала! Ты разрушила всё, что я строил годами!
Он рухнул на диван, схватил декоративную подушку и с силой прижал её к лицу, прячась от жестокого мира.
— Я не пойду на работу. Я возьму больничный. Скажу, что заболел ветрянкой. Или свинкой. С таким лицом только свинкой болеть и можно.
Марина смотрела на него, и жалость в её душе боролась с брезгливостью. Но было что-то еще. Какое-то смутное, царапающее воспоминание, которое никак не хотело формироваться в ясную картинку.
Она подошла к дивану.
— Олег, успокойся. Волосы отрастут. Через две недели будет щетина. Через месяц все вернется.
— Две недели?! — глухо простонал он в подушку. — Я за две недели умру от позора. Я не могу показаться людям таким... голым.
Марина села рядом. Её взгляд упал на его шею. Теперь, когда она была открыта, Марина увидела странную родинку за ухом. Крупную, темную, неправильной формы, похожую на растекшуюся кляксу.
Взгляд скользнул выше. На этот белый шрам над губой.
На эту ямочку на безвольном подбородке.
В голове словно сработала вспышка. Разрозненные пазлы сошлись в одну четкую, безжалостную картину.
Десять лет назад они познакомились на сайте знакомств. Он пришел на первое свидание уже с бородой. Густой, черной, ухоженной. Сказал, что он геолог, только что вернулся с тяжелых полевых работ на севере. Рассказывал про тайгу, про медведей, про суровые мужские будни.
Она, наивная девчонка, влюбилась в этот образ. В этот голос, который он, кажется, специально делал ниже и грубее. В эту загадочность.
Но это лицо... Она видела его раньше. Гораздо раньше. И совсем при других обстоятельствах.
— Олег, — медленно произнесла Марина. Голос её стал холодным и твердым, как медицинская сталь. — А ну-ка, убери подушку.
— Отстань! — огрызнулся он из-под бархата. — Дай мне пострадать! Имею я право на скорбь по своей мужественности?
— Убери, я сказала!
Марина рванула подушку на себя обеими руками. Олег попытался удержать её, но не ожидал такого напора. Подушка отлетела в дальний угол комнаты.
Он сидел перед ней — красный, взлохмаченный, с белым беззащитным подбородком и бегающими глазками, в которых плескался страх.
Марина впилась взглядом в шрам над губой.
— Двенадцать лет назад, — начала она, чеканя каждое слово, словно вбивала гвозди. — Анапа. Детский лагерь «Чайка». Я там подрабатывала вожатой на последнем курсе института.
Глаза Олега расширились. В них метнулся настоящий, животный ужас узнавания. Зрачки сузились в точки.
— Ты чего, Марин? Какая Анапа? Я на Байкале был в тот год... в экспедиции... золото мыли...
— Молчать! — рявкнула она так, что он инстинктивно вжался в спинку дивана. — Толик. Тебя звали Толик. Кличка «Хлюпик». Ты был старшим пионервожатым в пятом отряде.
Олег открыл рот, чтобы возразить, но не издал ни звука. Его лицо начало идти красными пятнами стыда.
— Ты занял у меня пять тысяч рублей. Сказал, что у тебя мама заболела, нужна срочная операция. Я отдала тебе все свои отпускные. А потом ты украл мой телефон — новенький, родители подарили на окончание сессии — и исчез. Сбежал ночью через дыру в заборе, как последняя крыса.
Она схватила его за подбородок влажными от волнения пальцами, с силой поворачивая лицо к свету. Его кожа была липкой от холодного пота.
— Я этот шрам запомнила. Тебя тогда бродячая собака у столовой цапнула, когда ты у детей сосиски воровал с подноса. Помнишь? Мы тебе еще зеленкой мазали.
Олег попытался вырваться, но Марина держала крепко. Её пальцы впились в его щеки.
— Так вот почему борода, — протянула она с презрением. — Вот почему «геолог». Ты не от холода её растил. Ты прятался. Ты скрывал свою подлую натуру под чужой маской.
Олег наконец вырвался, отскочил к окну и встал в оборонительную позу, скрестив руки на груди. Его поза изменилась мгновенно. Исчезла вальяжность мужа. Появилась сутулость мелкого, пойманного за руку жулика.
— Ну и что?! — визгливо крикнул он, и в голосе прорезались истеричные нотки того самого Толика. — Ну да! Ну, Толик! И что теперь? Срок давности давно истек!
— Ты меня обманул, — тихо сказала Марина. — Ты десять лет врал мне в лицо. Каждый божий день.
— Я не врал! — он ударил себя в грудь кулаком, пытаясь изобразить праведный гнев. — Я адаптировался! Я влюбился! Я увидел твою анкету на сайте и сразу узнал! Подумал: вот она, моя судьба. Но я знал, что ты на такого, как я — на «Хлюпика» без денег и перспектив — даже не посмотришь. Ты же всегда мечтала о сильном мужчине! О герое! О принце на белом коне!
Он начал ходить по комнате, размахивая руками, пытаясь убедить её своей «логикой».
— Я решил измениться ради тебя! Это же подвиг! Я полгода голос тренировал, чтобы басить. В качалку пошел, железо тягал до кровавых мозолей, протеин жрал банками. Эту бороду чертову растил, мазал репейным маслом с перцем, у меня лицо горело огнем! Я образ создал! Я стал другим человеком! Я сделал это для нас! Для семьи! Чтобы у тебя был достойный муж!
Марина слушала его поток слов и не верила своим ушам. Этот жалкий человечек с белым лицом на полном серьезе утверждал, что его тотальная ложь — это благородство.
— То есть, я десять лет живу с мошенником, который обокрал меня в юности? — спросила она. — С вором, который построил семью на фундаменте из вранья?
— Я верну! — засуетился он, меняя тактику. — Я все верну! С процентами! Марин, ну я же хороший муж! Я же зарплату в дом несу! Я же не пью почти! Ну, подумаешь, телефон... Это же когда было! Я изменился! Я стал Олегом!
— Хороший муж... — повторила Марина с горечью.
Она подошла к столу и взяла бритвенный станок, который забыла убрать. Покрутила его в руках. Пластик блестел на солнце.
Олег следил за её руками с опаской, словно она держала пистолет.
— Знаешь, Толик, — она улыбнулась, и улыбка эта не предвещала ничего хорошего. — Ты прав. Муж ты был неплохой. Пока был Олегом. Пока я не видела, кто ты на самом деле. Но Олега больше нет. Я его сбрила.
— Я и есть Олег! По паспорту я Олег! Анатолий — это имя я сменил официально! У меня все документы чистые!
В этот момент в прихожей раздалась резкая, требовательная трель дверного звонка.
Марина и Олег замерли. В воздухе повисло напряжение.
— Кто это? — шепотом спросил он, побелев еще сильнее.
Марина посмотрела на настенный календарь.
— А это мама, — сказала она спокойно, чувствуя, как внутри разливается холодное злорадство. — Галина Петровна. Она обещала заехать за банками для консервации.
Лицо Олега-Толика стало цвета мела. Губы задрожали.
— Твоя мама... — прошептал он с ужасом. — Галина Петровна...
— Майор полиции в отставке, — закончила за него Марина, наслаждаясь эффектом. — И у неё феноменальная, профессиональная память на лица. Помнишь, как она тебя всегда недолюбливала? Называла «бородатым лесорубом» и говорила, что у тебя глаза бегают? Она все время говорила, что где-то тебя видела, но борода мешала опознанию.
Олег затравленно оглянулся по сторонам. Квартира на первом этаже. Окно приоткрыто на проветривание.
— Марин... Не открывай. Умоляю. Скажи, что нас нет дома. Скажи, что мы уехали!
Марина хмыкнула. Она медленно, демонстративно направилась в прихожую.
— Мама, заходи! — крикнула она громко, уже отпирая замок. — У нас тут цирк! Помнишь, ты все мечтала найти того гада, который меня в Анапе обокрал? Того, из ориентировки двенадцатилетней давности, которого ты тогда так и не поймала?
Олег заметался по комнате, как крыса в лабиринте. Он схватил со стула свои штаны, попытался надеть, запутался в штанине, плюнул и подбежал к окну. Распахнул его настежь. Улица дышала свободой и спасением.
— Заходи, мам! — голос Марины звенел весельем. — Он как раз побрился! Ты его сразу узнаешь! Это будет встреча века!
Олег-Толик закинул ногу на подоконник. Его пухлые щеки тряслись от страха. Он выглядел нелепо и жалко в своих семейных трусах в горошек и растянутой майке, с этим детским лицом и глазами загнанного зверька.
— Я люблю тебя, Марин! — крикнул он напоследок, балансируя на оконной раме. — Это была не ложь, это была стратегическая адаптация к враждебной среде! Ты еще поймешь!
— Стой, гад! — раздался грозный, командный голос тещи из коридора. Галина Петровна уже входила в комнату.
Олег не стал ждать. Он сиганул в кусты сирени под окном, с треском ломая ветки. Раздался глухой звук падения и сдавленное ругательство.
Марина вошла в комнату вместе с мамой. Галина Петровна, грузная женщина с цепким взглядом, успела заметить только мелькнувшие пятки в окне.
— Ушел? — деловито спросила мама, подходя к подоконнику и оценивая обстановку.
— Ушел, — кивнула Марина. Она все еще держала в руке станок, как улику. — Операция «Гладкая щечка» прошла успешно. Объект демаскирован.
Мама посмотрела на дочь, потом на открытое окно, потом на кучу черных волос на полу. Её взгляд стал жестким.
— Ну и слава богу, — сказала она, закрывая раму с громким стуком. — Я всегда знала, что с этим бородатым что-то нечисто. Слишком уж он старался понравиться, слишком сладко пел. А глаза у него всегда были вороватые. Значит, это он был в Анапе?
— Он, мам. Толик-Хлюпик.
Марина посмотрела на пол. Там лежала черная борода. Все, что осталось от её десятилетнего брака. И от Олега-Викинга. Это была просто куча волос, мусора, который нужно вымести.
Она почувствовала странное облегчение. Словно вместе с этой шерстью она сбрила с себя десять лет иллюзий и лжи.
— Чай будем пить? — спросила мама, по-хозяйски оглядывая комнату.
— Будем, — ответила Марина. — И, пожалуй, замки сменим прямо сейчас. А то вдруг «Викинг» решит вернуться за своими вещами. Хотя... какие у него вещи? Только триммер и пена для бритья.
Она швырнула станок в мусорное ведро. Звон пластика о металл прозвучал как финальная точка.
Марина подошла к комоду, где Олег хранил свои документы. Выдвинула ящик. Он был пуст. Абсолютно. Ни паспорта, ни загранпаспорта, ни прав.
В глубине ящика лежал только маленький, потрепанный блокнот в черной обложке. Марина раскрыла его.
На первой странице размашистым почерком было написано: «Список Марты». Ниже шли имена, даты и суммы. Напротив её имени стояла галочка и сумма: «Анапа — 5000 + телефон».
Но её имя было не последним.
Дальше шел список, от которого у Марины похолодело внутри. «Светлана, Сочи, 2015 — шуба». «Елена, Москва, 2018 — кредит на машину».
— Мам, — тихо позвала Марина, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Кажется, он не просто убежал. Кажется, это только начало.
Где-то за окном, в густых кустах, затих шорох. Толик-Хлюпик бежал навстречу новой жизни, на ходу придумывая, где бы раздобыть накладные усы, чтобы снова стать кем-то, кем он не является.
В кармане его трусов вибрировал телефон, на который приходили сообщения от «любимой Катюши» из соседнего подъезда. Он знал, что Марина будет искать его. Но он также знал, что в его блокноте еще много чистых страниц. И он обязательно вернется, потому что забыл у неё кое-что поважнее триммера. Кое-что, что может стоить ей свободы.
2 часть можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.