– Ты понимаешь, что я не собираюсь уходить?
Светлана замерла в дверях. Чужая женщина сидела на её детском стуле, за тем самым столом, где когда-то отец резал хлеб толстыми ломтями. В углу, у печки, дремала девочка лет пяти, свернувшись калачиком на старом бабушкином сундуке.
– Здесь живёт моя мать, – голос прозвучал суше, чем хотелось. – Валентина Степановна. Её дом.
– И мой тоже, – женщина не повысила голос, но в нём зазвучало что-то твёрдое. – Михаил Иванович оставил его обеим. Мне и вам. Половину мне. Видите ли, я его дочь. Тоже.
Снег с сапог растаял лужицей на половицах. Светлана смотрела на мокрые пятна и не могла сообразить, что делать дальше. Три дня назад хоронила мужа. Неделю назад её сократили с работы. Квартиру в Орле продали за долги ещё при жизни Серёжи, когда стало ясно, что больница не поможет. Приехала сюда, в Ольховку, потому что деваться было некуда. Думала, хоть мать встретит. Хоть дом родной примет.
А здесь вот это.
– Мама знает? – спросила она.
– Ваша мать у соседей, – чужая женщина встала, и Светлана увидела, что она устала не меньше. Может, даже больше. – У Колобовых. Я Ирина. Мы с Машенькой третий день тут. Ключи дал нотариус. Всё по закону.
Девочка зашевелилась, открыла глаза. Посмотрела на Светлану с таким любопытством, словно рассматривала диковинного зверя.
– А вы кто? – спросила она чистым голоском.
– Я... – Светлана осеклась. – Я тоже дочь.
– Тётя Света, – подсказала Ирина негромко. – Можешь звать тётей.
Машенька кивнула, снова уткнулась в тряпичную куклу и закрыла глаза. Ирина подошла, поправила на ней старый шерстяной плед.
– Садитесь, – она вернулась к столу. – Чай есть. Горячий. Я только вскипятила.
Светлана так и стояла. В голове не укладывалось. Отец умер два года назад. Тихо, в больнице, без лишних слов. Мать после этого замкнулась ещё больше, чем была. По телефону говорила коротко: здорова, не беспокойся, приезжай, когда сможешь. Светлана не могла. Серёжа болел. Потом всё посыпалось разом: работа, деньги, надежда. Теперь вот стоит в отцовском доме и слышит, что у неё есть сестра.
Сводная.
– Сколько... сколько тебе лет? – выдавила она.
– Тридцать пять.
Значит, отцу было тогда сорок пять. Светлане семнадцать. Мать только начинала седеть над бухгалтерскими ведомостями на почте. Отец работал шофёром в районе, часто ночевал в городе. «Командировка», говорил. Привозил гостинцы: пряники, конфеты «Мишка на Севере». Мать молчала, клала в буфет, запирала на ключ.
Знала?
– Я не претендую на всё, – Ирина налила чай в два стакана в подстаканниках, пододвинула один к краю стола. – Но нам с Машей жить негде. Съёмная комната кончилась. Зарплата маленькая. Садик частный, дорого. Я работаю медсестрой в поликлинике, понимаете? Не могу снимать и ещё копить на своё.
– А твоя мать? – Светлана наконец сделала шаг к столу.
– Умерла, когда мне было двадцать. – Ирина отпила чай маленькими глотками. – Отец помогал. Нечасто, но помогал. Деньгами. Когда Машенька родилась, он купил ей коляску. Хорошую. Потом перестал. Я думала, что он... ну, разлюбил. А он умер.
В её голосе не было обиды. Только усталость. Светлана села напротив. Взяла стакан. Чай обжёг пальцы сквозь тонкое стекло.
– Мать моя в курсе? – повторила она.
– Теперь да, – Ирина коротко усмехнулась. – Нотариус ей всё рассказал. После похорон вашего отца. Она молчала два года. Пока не пришло время оформлять наследство. Тогда и всплыло. Завещание. Половина дома мне.
Светлана отпила обжигающий чай. Он был крепкий, горький, без сахара. Как надо. За окном сгущались зимние сумерки. В доме пахло печным дымом и старой штукатуркой. Пахло детством. И ложью.
– Мама где сейчас?
– У Колобовых, говорю же. Сказала, что ночевать вернётся. Или не вернётся. Не знаю. Она не сказала точно.
Машенька на сундуке всхлипнула во сне. Ирина оглянулась, потом снова посмотрела на Светлану.
– Я понимаю, что это дико, – сказала она тихо. – Но мне правда некуда. Если бы было куда, я бы не...
– Ладно, – перебила Светлана. – Ладно. Не сегодня. Завтра разберёмся.
Она поднялась, взяла свою сумку у порога. Прошла в маленькую комнату справа от сеней – свою комнату. Там всё было так же: железная кровать, табуретка, старый комод с облупившейся краской. На стене – выцветшая фотография: отец, мать, она сама лет десяти. Улыбаются. Все трое.
Светлана легла прямо в куртке, не раздеваясь. Закрыла глаза. И только тогда поняла, что плачет.
***
Утром пахло жареной картошкой. Светлана проснулась от этого запаха и от детского смеха. Села на кровати, потёрла лицо. Голова раскалывалась. Ночью снилось, что отец жив, стоит у печки и режет хлеб. Молчит. Только нож постукивает о доску.
Она вышла в кухню. Ирина стояла у плиты, помешивала сковородку. Машенька сидела на полу и строила что-то из старых деревянных кубиков. Светланиных кубиков.
– Доброе утро, – сказала Ирина, не оборачиваясь. – Картошка есть. И яйца. Хотите?
– Мать приходила?
– Нет.
Светлана налила себе воды из ковшика, выпила залпом. Холодная, колодезная. В городе такой не бывает.
– Пойду к Колобовым.
– Идите, – Ирина выложила картошку на тарелку. – Мы тут подождём.
Машенька подняла голову, улыбнулась.
– Тётя Света, смотрите, какой дом!
Светлана посмотрела. Из кубиков и старых спичечных коробков действительно получился дом. Кривой, нескладный, но дом.
– Красиво, – сказала она. – Молодец.
На улице было морозно. Снег скрипел под ногами, и этот скрип тоже был из детства. Дорога до Колобовых – пять минут пешком. Пять минут мимо покосившихся заборов, мимо заброшенной будки, где когда-то жила овчарка Дружок, мимо старой берёзы с дуплом, в котором она прятала записки для Андрея.
Андрей.
Она не думала о нём столько лет. Ну, почти не думала. Иногда, когда Серёжа храпел рядом, а за окном шумел орловский дождь, она вспоминала: высокий, русый, с загорелыми руками. Смеялся редко, но метко. Говорил, что заберёт её из этой Ольховки, что увезёт в город, что всё будет. Целовал за амбаром, пока никто не видел. А потом исчез. Просто перестал приходить. Мать сказала: он уехал, нечего на него надеяться. Женился на какой-то городской. Светлана плакала месяц, а потом встретила Серёжу. Хорошего, правильного, бухгалтера из областного центра. Вышла замуж, уехала.
А Андрей, как выяснилось позже, никуда не уезжал. Жил тут же, в Ольховке. В том же доме. Мать соврала.
Зачем?
Она так и не спросила.
Калитка у Колобовых была новая, крашеная. Светлана толкнула её, прошла во двор. Из окна выглянула Нина Колобова, помахала рукой.
– Света! Заходи, заходи!
В избе пахло борщом и хлебом. Мать сидела у окна, смотрела на улицу. Не обернулась, когда Светлана вошла.
– Мам, – сказала Светлана. – Пойдём домой.
– Это не мой дом больше, – голос матери был глухой, чужой. – Там чужие живут.
Нина Колобова засуетилась, поставила чайник.
– Валя, ну что ты, – забубнила она. – Какие чужие. Дочь твоя приехала. Надо же вместе быть.
– У меня одна дочь, – мать всё не оборачивалась. – Одна. А он... он предатель. И после смерти предатель.
Светлана подошла, села рядом на табурет.
– Мам, я понимаю, – начала она тихо. – Но нам надо разговаривать. Мы не можем вот так.
– Можем, – мать повернулась наконец. Лицо у неё было серое, осунувшееся, глаза запали. – Я тут поживу. Нина не прогонит. А ты делай что хочешь. Хоть продавай этот дом. Мне всё равно.
– Не всё равно, – возразила Светлана. – Ты же знаешь, что не всё равно.
– Ничего я не знаю! – мать вскинулась. – Сорок лет с ним прожила. Сорок! А он... у него там, оказывается, ещё была. Женщина. Ребёнок. Половину жизни обманывал. И ты хочешь, чтобы я... чтобы я жила с ними под одной крышей?
– Я хочу, чтобы ты жила в своём доме, – сказала Светлана ровно. – А не у чужих людей. Какими бы добрыми они ни были.
Нина Колобова отвернулась, сделала вид, что занята чайником. Мать сжала губы.
– Она дочь отца, – продолжила Светлана. – Твоему мужу. Ей тридцать пять. Ей правда некуда идти. У неё маленькая девочка. Пять лет. Маша.
– Машка, – мать усмехнулась зло. – Машка в моём доме. Чужая Машка.
– Внучка.
– Не моя.
– Отца.
Мать замолчала. Повернулась снова к окну. За стеклом медленно кружил снег.
– Я не хочу их видеть, – сказала она наконец. – Не могу.
– Ладно, – Светлана встала. – Тогда я схожу к нотариусу. Узнаю, что делать дальше.
Она вышла, не попрощавшись.
***
Нотариус был молодой, лет тридцати пяти, в очках и пиджаке. Говорил быстро, чётко, без лишних слов. Да, завещание законное. Да, оспорить можно, но шансы мизерные. Отец оставил половину дома Ирине Михайловне Басовой. Вторая половина – Валентине Степановне, вдове. Светлана, как дочь, может претендовать на долю матери после её смерти. Если, конечно, мать не напишет завещание на кого-то ещё.
– То есть, – Светлана говорила медленно, подбирая слова, – если моя мать умрёт, я получу её половину. А Ирина уже владеет своей.
– Именно, – кивнул нотариус. – Но вы можете договориться. Продать дом. Поделить деньги. Или оформить какую-то другую схему.
– Какую?
Он пожал плечами.
– Ну, например, составить соглашение о совместном пользовании. Кто в какой комнате живёт. Как делите расходы. Это не редкость, когда родственники вынуждены жить вместе. Особенно в деревне. Дома старые, продать трудно. Покупателей нет.
Светлана молчала.
– Или, – он откинулся на спинку стула, – вы можете выкупить долю Ирины Михайловны. Если у вас есть средства. Она же, кстати, не против продать. Мы с ней разговаривали.
– Не против?
– Она говорила, что хочет мира. Что не собирается конфликтовать. Просто ей нужно жильё. Хоть какое-то. Вот и всё.
Светлана вышла на улицу. Голова гудела. Денег на выкуп не было. Вообще никаких денег не было. Пенсия у матери маленькая. Светлана сама была безработной. Серёжина страховка ушла на похороны и последние долги.
Продать дом?
А куда идти потом?
К Колобовым насовсем?
Она шла по центральной улице Ольховки и смотрела на знакомые дома, на санки у крылец, на дым над трубами. Здесь она училась ходить. Здесь первый раз упала с велосипеда. Здесь целовалась с Андреем под звёздами.
Андрей.
Его дом стоял на краю деревни, у самого леса. Красивый, крепкий, с новой крышей и свежим забором. Калитка была приоткрыта. Светлана остановилась, не решаясь войти. А потом увидела его.
Он колол дрова во дворе. Спокойно, размеренно. Колун взлетал, полено раскалывалось с сухим треском. Он поднял голову, увидел её. Замер.
– Света? – голос был тот же. Низкий, ровный.
– Привет, – сказала она глупо. – Это я.
Он воткнул колун в чурбак, подошёл ближе. Постарел, конечно. Виски седые, морщины у глаз. Но взгляд тот же. Прямой, внимательный.
– Приехала?
– Да. Вчера.
– Слышал про Серёжу, – сказал он негромко. – Соболезную.
– Спасибо.
Они стояли молча. Снег падал на плечи, на волосы. Он первым нарушил тишину.
– Заходи. Чай есть.
– Не буду мешать.
– Не мешаешь.
В доме было чисто, тепло. Пахло деревом и чем-то ещё. Лавандой, что ли. Светлана огляделась. На столе стоял вазон с геранью, на стене висели фотографии: Андрей с женщиной, Андрей с сыном, Андрей на рыбалке.
– Жена умерла четыре года назад, – сказал он, заметив её взгляд. – Сын в Москве живёт. Приезжает редко. Я тут один.
– Понятно, – Светлана села на лавку у стола. – Извини, что вот так.
– Да ничего, – он поставил чайник на плиту. – Рад тебя видеть. Честно.
– Правда?
Он обернулся, посмотрел.
– Правда. Я думал о тебе. Часто. Особенно в последние годы. Когда жена болела, я вспоминал тебя. Вспоминал, как мы... ну, в общем. Ты понимаешь.
Светлана кивнула. Ком в горле. Глупо. Столько лет прошло, а всё равно глупо.
– Мама сказала, что ты уехал, – выдавила она. – Тогда. Что женился на какой-то городской.
Андрей нахмурился.
– Я никуда не уезжал. Я всё лето ждал тебя. У старой берёзы. Каждый вечер. А потом отец сказал, что твоя мать приходила. Говорила, что ты замуж выходишь. За какого-то бухгалтера. Что надо забыть тебя и не позорить семью.
– Что?!
Он кивнул.
– Я не поверил сначала. Пришёл к вашему дому. Твоя мать вышла, сказала то же самое. Сказала, что ты уже уехала. Велела отстать. Я... ну, я отстал. Потом через год женился на Вере. Она хорошая была. Добрая. Но не ты.
Светлана молчала. В ушах шумело. Мать. Мать разрушила всё. Зачем? Почему?
– Прости, – сказал Андрей. – Не хотел тебя расстраивать. Это всё в прошлом. Просто... просто я рад, что ты здесь. Рядом. Даже если ненадолго.
Он налил чай, протянул ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Тепло. Живое.
– У меня всё плохо, Андрей, – сказала она вдруг. – Совсем плохо.
– Я знаю.
– Откуда?
– Деревня маленькая. Слухи быстрые. Слышал про Ирину. Про твою... сестру. Сочувствую.
Светлана отпила чай. Горячий, с мёдом. Как в детстве.
– Не знаю, что делать, – призналась она. – Совсем не знаю.
Андрей сел напротив.
– Можно я что-то скажу? – спросил он. – Просто своё мнение.
– Говори.
– Мне кажется, тебе надо остаться. Здесь. В Ольховке. Хотя бы на время. Разобраться с домом. С матерью. С сестрой. С собой. Это твоё место, Света. Ты отсюда. И, может быть, здесь ты найдёшь то, что потеряла.
– А что я потеряла?
Он улыбнулся.
– Не знаю. Но что-то точно потеряла. Вижу по глазам.
Они сидели молча. За окном кричали галки.
***
Когда Светлана вернулась домой, в избе было шумно. Машенька пела какую-то песенку, Ирина что-то стучала на кухне. Запахло супом.
– Сварила борщ, – сказала Ирина, выглянув из-за печки. – Будете?
– Буду, – Светлана разулась, прошла в комнату, сняла куртку. – Спасибо.
Машенька подбежала, потянула за руку.
– Тётя Света, идите играть!
– Маш, не приставай, – одёрнула её Ирина. – Тётя устала.
– Ничего, – Светлана присела на корточки. – Во что играем?
– В дочки-матери! Вы будете бабушка, а я мама, а кукла дочка. Согласны?
Бабушка. Светлане было пятьдесят два. Внуков не было. Серёжа не хотел детей. Вернее, не получалось. Лечились, пробовали, бросили. Привыкли вдвоём.
А теперь вот эта девочка называет её бабушкой. В игре, конечно. Но всё равно странно.
– Согласна, – сказала Светлана.
Они играли до обеда. Машенька командовала, Светлана послушно укладывала куклу спать, варила ей воображаемую кашу, пела колыбельную. Потом Ирина позвала обедать.
Борщ был хороший. Наваристый, с мясом. Ели молча. Машенька болтала ногами, размазывала сметану по тарелке.
– Завтра пойду искать работу, – сказала вдруг Ирина. – В районе есть больница. Может, возьмут. Хоть на полставки.
– Машу с кем оставишь?
Ирина пожала плечами.
– Не знаю. Садик здесь есть?
– Был. Закрыли года три назад. Детей мало. Все в район возят.
– Значит, буду возить.
– Это час в одну сторону.
– Ничего, – Ирина отложила ложку. – Привыкну. Я вообще привыкаю быстро. К чему угодно.
Светлана посмотрела на неё внимательно. Лицо усталое, но не озлобленное. Руки рабочие, в мелких шрамах. Глаза серые, спокойные.
– Слушай, – начала она осторожно. – Про дом. Ты правда готова продать свою долю?
– Если будет за что, – Ирина кивнула. – Мне не принципиально владеть. Мне нужно жильё. Если получится купить что-то своё на эти деньги, я продам. Но ты же понимаешь, что на половину этого дома много не выручишь.
– Понимаю.
– Значит, остаётся жить вместе, – Ирина встала, понесла тарелки к рукомойнику. – Я не против. Честно. Я не склочная. Не буду вмешиваться в вашу жизнь. Просто буду жить. Работать. Машу растить. Всё.
– А мать?
Ирина замерла.
– Твоя мать меня ненавидит, – сказала она тихо. – Я это понимаю. Она имеет право. Но я не виновата, что родилась. И Машенька не виновата. Мы не выбирали эту ситуацию.
– Знаю, – Светлана откинулась на спинку стула. – Но маме надо время. Много времени.
– У меня его нет, – возразила Ирина. – Мне надо решать. Сейчас. Где жить, где работать, как дочь кормить. Я не могу ждать, пока твоя мать смирится.
Она была права. Конечно, права.
– Ладно, – сказала Светлана. – Живи. Пока я схожу к матери. Поговорю ещё раз.
– Спасибо, – Ирина коротко улыбнулась. – Правда, спасибо.
***
Мать вернулась домой только к вечеру. Зашла тихо, сняла валенки, прошла в свою комнату, не глядя ни на Ирину, ни на Машеньку. Светлана пошла следом.
– Мам, – позвала она. – Поговорим?
– Не о чем говорить, – мать легла на кровать, отвернулась к стене.
– Есть о чём, – Светлана села на край кровати. – Мне Андрей рассказал. Про нас с ним. Про то, что ты наврала. И ему, и мне.
Мать молчала.
– Почему? – спросила Светлана. – Почему ты это сделала?
– Не твоё дело, – буркнула мать.
– Моё. Я имею право знать. Ты разрушила мою жизнь, мам. Мою любовь. Зачем?
Мать повернулась резко. Лицо красное, глаза блестят.
– Затем, что он нищий! – выкрикнула она. – Андрей твой нищий был. Без образования, без будущего. Деревенский мужик. Я хотела для тебя лучшего. Хотела, чтобы ты в город уехала, нормально жила, не так, как я. Я ради тебя!
– Ради меня?! – Светлана вскочила. – Ты лишила меня человека, которого я любила! Заставила выйти за другого!
– Серёжа хорошим был, – мать тоже села. – Не пил, не бил. Работал. Содержал тебя.
– Да, – Светлана сжала кулаки. – Был хорошим. Но я его не любила. Понимаешь? Никогда не любила. Привыкла, уважала, жалела. Но не любила. Потому что любовь осталась здесь. С Андреем. Ты украла у меня её. Украла.
Мать побледнела.
– Ты не знаешь, что говоришь, – прошептала она. – Любовь... это ерунда. Проходит. А дом, еда, работа – это важно.
– Нет, – Светлана качнула головой. – Нет, мам. Любовь не ерунда. Любовь – это всё. Без неё всё остальное пустое. И ты это знаешь. Потому что отец тебя тоже не любил. Или любил, но не только тебя. И ты всю жизнь это чувствовала. И страдала. И злилась. И вот теперь выясняется, что он жил двойной жизнью. И у тебя есть причина ненавидеть его ещё больше.
Мать опустила голову. Плечи затряслись.
– Я всё знала, – сказала она глухо. – Давно. С самого начала. Когда ей было года три. Этой... Ирине. Видела их в районе. Он держал её за руку. Маленькую девочку. А рядом шла женщина. Красивая. Молодая. Они смеялись. Все трое. Как семья.
Светлана замерла.
– Ты знала? Всегда?
– Всегда, – мать подняла голову. Лицо мокрое от слёз. – Я пришла домой и спросила. Он не отрицал. Сказал, что так получилось. Что любит и меня, и её. Что бросить не может никого. Я сказала: выбирай. Он выбрал меня. Вернее, тебя. Сказал, что ты дочь, что не бросит тебя. Что останется здесь. А той женщине будет помогать деньгами. Я согласилась.
– Боже мой, – Светлана опустилась на пол, прислонилась спиной к стене. – Всю жизнь. Ты всю жизнь молчала.
– Что мне оставалось? – голос матери был жёстким. – Уйти? Куда? С ребёнком на руках, с копеечной зарплатой почтальона? Я терпела. Делала вид, что не знаю. Он приезжал, приносил деньги домой, спал со мной. А я знала, что у него там другая. Что он делит себя пополам. Как этот проклятый дом теперь.
Она снова заплакала. Тихо, безнадёжно. Светлана подползла ближе, обняла её. Мать не оттолкнула. Прижалась, как ребёнок.
– Мне так больно, Светка, – прошептала она. – Так больно. Всю жизнь больно. А теперь ещё и дом отнимают. Единственное, что осталось.
– Никто не отнимает, – Светлана гладила её по спине. – Никто. Это твой дом. Наш. Просто теперь в нём места хватит на всех.
– Не могу я с ними, – мать всхлипнула. – Не могу смотреть на неё. На Ирину. Она на него похожа. На Мишу. Глаза такие же.
– Похожа, – согласилась Светлана. – Но она ни в чём не виновата. Она такая же жертва, как и ты. Как и я. Отец нас всех обманул. Но мы-то живые. Мы можем что-то изменить. Начать заново. По-другому.
Мать промолчала. Вытерла слёзы подолом платья.
– Я устала, – сказала она тихо. – Очень устала. Хочу спать.
Светлана помогла ей лечь, укрыла одеялом. Погладила по волосам. Мать закрыла глаза. Дышала неровно, но уже спокойнее.
Светлана вышла из комнаты. В кухне горела лампа. Ирина сидела за столом, чинила Машенькино платье. Машенька спала на сундуке, как вчера.
– Слышала? – спросила Светлана тихо.
Ирина кивнула, не поднимая головы.
– Всё слышала. Стены тонкие.
Она отложила иголку, посмотрела на Светлану.
– Мне жаль её, – сказала она. – Правда жаль. Я не хотела ничего этого. Я просто хотела знать отца. Когда была маленькая, я спрашивала у мамы: где папа, почему он не живёт с нами? Она говорила: он занят, он работает, он любит тебя, но не может быть рядом. Я верила. А потом выросла и поняла. Поняла, что у него другая семья. Настоящая. А мы с мамой – так, на обочине. Мне было обидно. Очень. Но я не ненавидела его. И твою мать не ненавижу. Просто хочу жить. Просто хочу, чтобы у Маши был дом. Тёплый, настоящий. Без съёмных углов и чужих лиц.
Светлана налила себе воды, села напротив.
– Расскажи про отца, – попросила она. – Каким он был с тобой?
Ирина задумалась.
– Приезжал редко. Раз в месяц, иногда реже. Привозил игрушки, сладости. Сидел на кухне, пил чай. Спрашивал про школу, про оценки. Я показывала дневник. Он хвалил. Гладил по голове. Один раз взял меня в зоопарк. Мне было лет восемь. Мы смотрели на слона. Он сказал: вот видишь, какой большой. А ты маленькая. Но вырастешь, станешь сильной. Я тогда не поняла, что он имел в виду. А теперь понимаю. Он знал, что я буду одна. Без него. Что надо быть сильной.
– Он тебя любил, – сказала Светлана.
– Наверное, – Ирина пожала плечами. – По-своему. Как умел. Но мне этого было мало. Мне хотелось, чтобы он жил с нами. Чтобы провожал в школу. Чтобы был каждый день. А не раз в месяц с подарками.
– А мне его не хватало, даже когда он был дома, – призналась Светлана. – Он всегда был как будто не здесь. Молчаливый, задумчивый. Мать злилась, я не понимала почему. Теперь понимаю. Он думал о вас. О тебе и твоей матери. Даже когда сидел с нами за столом.
Ирина кивнула.
– Наверное, ему было тяжело. Жить на два фронта. Врать всем. И себе тоже.
– Тяжело, – согласилась Светлана. – Но это его выбор. Он мог поступить иначе. Честно. Но не смог. Или не захотел. А расхлёбывать теперь нам.
Они помолчали. Машенька всхлипнула во сне, повернулась на другой бок.
– Она хорошая девочка, – сказала Светлана, глядя на неё. – Живая.
– Да, – Ирина улыбнулась. – Очень живая. Иногда даже слишком. Но я рада. Пусть лучше шумная, чем тихая. Тихие дети – это страшно. Значит, что-то не так.
– У тебя... отец Маши... он где?
Ирина усмехнулась.
– Нигде. Он ушёл, когда узнал, что я беременна. Сказал, что не готов. Что ему рано. Ему было тридцать два. Мне двадцать девять. Вот такая готовность. Я не стала его удерживать. Родила сама. Вырастила сама. Справляюсь.
– Молодец, – сказала Светлана искренне. – Правда, молодец.
Ирина пожала плечами.
– Не молодец. Просто делаю, что надо. Как все.
Светлана встала, подошла к окну. За стеклом темнота, снег. И тишина. Та самая деревенская тишина, которую не бывает в городе. Без машин, без сирен, без чужих голосов. Только ветер, да скрип деревьев, да редкий лай собаки где-то вдалеке.
– Знаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – а может, оно и к лучшему. Что мы здесь оказались. Все вместе. Может, так и должно было быть.
– Может быть, – отозвалась Ирина. – Поживём, увидим.
***
Дни шли медленно, тягуче, как январская вода в проруби. Мать почти не выходила из своей комнаты. Ела мало, молчала много. Ирина устроилась санитаркой в районную больницу, вставала в пять утра, возвращалась к семи вечера. Машеньку оставляла со Светланой.
Поначалу это было странно. Светлана не умела с детьми. Не знала, чем их занять, как разговаривать, что готовить. Но Машенька была неприхотлива. Ела всё, что дадут. Играла сама. Рисовала на старых обоях. Лепила из снега во дворе. Задавала миллион вопросов.
– Тётя Света, а почему снег белый?
– А почему печка горячая?
– А почему бабушка не выходит?
На последний вопрос Светлана не знала, что ответить.
– Бабушка устала, – сказала она осторожно. – Ей надо отдохнуть.
– А я ей помогу! – обрадовалась Машенька. – Я могу принести ей воды. Или нарисовать картинку.
Светлана улыбнулась.
– Нарисуй, – согласилась она. – Картинку нарисуй.
Машенька старательно вывела на бумаге дом, дерево, солнце. И трёх женщин, держащихся за руки. Одна большая, одна поменьше, одна совсем маленькая.
– Это я, мама и бабушка, – объяснила она. – Мы вместе.
Светлана отнесла рисунок матери. Постучала, вошла. Мать лежала, смотрела в потолок.
– Мам, – Светлана протянула рисунок. – Машенька для тебя нарисовала.
Мать посмотрела. Взяла листок. Долго разглядывала. Потом отвернулась.
– Унеси, – сказала она хрипло.
– Мам...
– Унеси, говорю!
Светлана забрала рисунок. Вышла. Села на лавку в коридоре и заплакала. Тихо, чтобы никто не слышал.
А вечером, когда Машенька уже спала, мать вышла из комнаты. Подошла к сундуку, долго смотрела на девочку. Потом наклонилась, поправила одеяло. Погладила по волосам. Совсем чуть-чуть. И вернулась к себе.
Светлана видела это. Не сказала ничего.
***
Через неделю пришёл Андрей. Принёс дрова, сложил у крыльца. Постучал в дверь.
– Можно? – спросил он, заглянув в сени.
– Заходи, – Светлана вытерла руки о фартук. – Чай будешь?
– Буду.
Они сидели на кухне, пили чай. Машенька строила из кубиков башню, не обращая на них внимания. Андрей рассказывал про деревню, про соседей. Кто уехал, кто помер, кто женился. Обычные деревенские новости.
– А как ты? – спросил он вдруг. – Как тут? С матерью? С... с Ириной?
Светлана пожала плечами.
– Живём. Притираемся. Мать не разговаривает почти ни с кем. Ирина работает. Я сижу с Машей. Вот и вся жизнь.
– А работу искать не будешь?
– Где здесь работа? – усмехнулась она. – Магазин один, и там Зинка Петрова. Школа закрыта. Почта еле дышит. Что мне делать? Корову заводить?
Андрей улыбнулся.
– Можно и корову. Или кур. Огород летом. Не разбогатеешь, конечно. Но проживёшь.
– Я не хочу проживать, – сказала Светлана резко. – Я хочу жить. По-настоящему.
– А что для тебя по-настоящему?
Она задумалась.
– Не знаю. Раньше думала, что знаю. Город, работа, зарплата. Муж, квартира, стабильность. А теперь всё это рухнуло. И я не понимаю, что дальше. Куда идти. Зачем вообще всё это.
Андрей допил чай, поставил стакан.
– Знаешь, что я думаю? – сказал он. – Ты ищешь смысл там, где его нет. Смысл не в городе и не в деревне. Не в работе и не в деньгах. Смысл в людях. В тех, кто рядом. В том, что ты для них делаешь. И что они делают для тебя. Вот и всё.
– Философ, – усмехнулась Светлана. – Не ожидала.
– Жизнь научила, – он встал. – Ладно, пойду. Заходи, если что. Дверь не заперта.
– Спасибо за дрова.
– Не за что. Ещё привезу.
Он ушёл. Светлана смотрела ему вслед через окно. Высокий, крепкий, надёжный. Такой, каким был тридцать лет назад. Только седой.
И одинокий.
Как и она.
***
В конце января случилось то, чего никто не ждал. Машенька заболела. Сначала просто покашливала. Потом поднялась температура. Ирина примчалась с работы, бледная, испуганная.
– Надо в больницу, – сказала она, щупая дочкин лоб. – Срочно.
– Сейчас вечер, – возразила Светлана. – Автобусов нет. Как поедешь?
– Не знаю! – Ирина металась по кухне. – Может, такси вызвать?
– Такси из района сюда не поедет. Дорого. Да и долго ждать.
Машенька захныкала. Ирина прижала её к себе, закачала.
– Тише, тише, солнышко. Всё будет хорошо.
Светлана вышла на крыльцо. Мороз крепчал. Звёзды над головой, как льдинки. Она постояла, подумала. Потом решилась. Надела куртку, пошла к Андрею.
Он открыл сразу.
– Света? Что случилось?
– Машенька заболела. Надо в больницу. Ты отвезёшь?
Он не раздумывал ни секунды.
– Конечно. Сейчас машину заведу.
Через пять минут его старенькие «Жигули» стояли у калитки. Ирина вынесла Машеньку, закутанную в одеяла. Села на заднее сиденье, прижала дочку к себе. Светлана села рядом с Андреем.
Ехали молча. Дорога была скользкая, ухабистая. Андрей вёл осторожно, не спеша. Машенька плакала тихо. Ирина шептала ей что-то на ухо.
В больнице дежурила молодая врач. Осмотрела, послушала. Сказала: бронхит. Надо лечить. Выписала лекарства, велела купить в аптеке.
Аптека была рядом, круглосуточная. Светлана пошла покупать. Лекарства оказались дорогими. Очень дорогими. Она пересчитала деньги в кошельке. Не хватало.
– Можно завтра дополнить? – спросила она робко.
– Нет, – фармацевт была строгая, немолодая. – Только сразу полностью.
Светлана растерялась. Вышла, хотела спросить у Ирины, есть ли у той деньги. Но Андрей уже стоял у кассы. Протягивал купюры.
– Я оплачу, – сказал он спокойно. – Не вопрос.
– Андрей, не надо, – начала Светлана.
– Надо, – он забрал лекарства, отдал ей. – Поехали домой.
Обратно ехали так же молча. Машенька задремала. Ирина гладила её по голове, смотрела в окно.
У дома Андрей помог вынести девочку, донести до кухни. Ирина уложила её на сундук, укрыла. Светлана поставила чайник.
– Спасибо, – Ирина подошла к Андрею. – Огромное спасибо. Я верну деньги. Как только смогу.
– Не надо, – он махнул рукой. – Для ребёнка. Это не считается.
Ирина заплакала. Неожиданно, навзрыд. Светлана обняла её за плечи.
– Всё будет хорошо, – сказала она. – Машенька выздоровеет. Всё наладится.
– Я так боюсь, – всхлипнула Ирина. – Так боюсь её потерять. Она у меня одна. Единственная.
– Не потеряешь, – Андрей стоял у двери, смотрел на них. – Крепкая девчонка. Выкарабкается.
Он ушёл. Светлана проводила его взглядом. Потом налила чай, дала Ирине. Они сидели на кухне, слушали дыхание Машеньки.
А из материнской комнаты вышла мать. Подошла к сундуку. Посмотрела на девочку. Потом на Ирину.
– Давай я посижу, – сказала она негромко. – А ты отдохни. Устала небось.
Ирина замерла. Светлана тоже.
– Я... я не хочу вас обременять, – выдавила Ирина.
– Не обременяешь, – мать села на лавку рядом с сундуком. – Я просто посижу. Посмотрю, чтоб дышала ровно. Если что, позову.
Ирина медленно кивнула. Встала, пошла в свою комнату. Светлана осталась на кухне. Смотрела на мать.
Мать сидела неподвижно. Рука её лежала на краю сундука, совсем рядом с Машенькиной головкой. Почти касалась.
Светлана тихо вышла. Легла в своей комнате, но не спала. Слушала тишину. И думала: может, это и есть исцеление. Медленное, болезненное. Но настоящее.
***
Машенька выздоравливала неделю. Мать варила ей кисели, парила молоко с мёдом, читала старые сказки вслух. Девочка слушала, широко раскрыв глаза. Иногда спрашивала:
– Бабушка, а дальше что?
– Дальше, – мать переворачивала страницу, – дальше жили-были.
Ирина работала. Приезжала поздно, усталая. Но видя, что Машеньке лучше, светлела лицом. Говорила матери спасибо. Мать кивала, отворачивалась. Но в глазах у неё было что-то новое. Что-то мягкое.
Светлана ходила к Андрею. Помогала ему по хозяйству. Готовила обеды, стирала рубахи. Он не просил. Она сама. Просто хотелось быть рядом. Говорить ни о чём. Молчать вместе. Сидеть у печки, слушать, как трещат дрова.
Однажды вечером он спросил:
– Ты останешься?
– Где?
– Здесь. В Ольховке.
Светлана посмотрела в окно. За стеклом темнело. Снег искрился под луной. В доме пахло хлебом и дымом.
– Не знаю, – призналась она. – Я всю жизнь хотела уехать отсюда. А теперь не знаю, куда ехать. И зачем.
– Тогда оставайся, – он подвинулся ближе. – Здесь тоже можно жить. По-своему. Не хуже, чем в городе.
– А ты? – спросила она. – Ты хочешь, чтобы я осталась?
Он помолчал. Потом кивнул.
– Хочу. Очень хочу. Я тридцать лет думал о тебе, Света. Представлял, как было бы, если бы мы тогда... ну, если бы всё сложилось. У нас дети были бы. Дом. Жизнь. А теперь ты здесь. Рядом. И я не хочу снова тебя потерять.
Светлана закрыла глаза. Сердце колотилось. Страшно. И радостно одновременно.
– Мне пятьдесят два, – сказала она. – Я вдова. Без работы. Без денег. С матерью на руках и сводной сестрой в придачу. Какая из меня пара?
– Нормальная, – Андрей взял её руку. – Живая. Настоящая. Мне такая и нужна.
Они сидели, держась за руки. А за окном падал снег.
***
К началу февраля Машенька совсем поправилась. Снова бегала, шумела, задавала вопросы. Мать уже не пряталась от неё. Даже улыбалась иногда. Ирина всё так же работала, но по вечерам садилась с матерью на кухне, пила чай. Говорили мало. Но молчание было уже не враждебное. Просто тихое.
Однажды Ирина спросила:
– Валентина Степановна, а можно я вас кое о чём попрошу?
Мать подняла голову.
– Проси.
– Расскажите про отца. Про Михаила Ивановича. Каким он был. Я почти не знаю. А хочется.
Мать долго молчала. Светлана замерла у печки, не дыша.
– Был, – начала мать медленно, – был он хорошим. По-своему. Не пил. Не бил. Работал. Дом строил. Меня любил... наверное. Хотя кто его знает. Может, и не любил. Может, терпел. Но уйти не ушёл. Остался. С нами.
– А со мной он как был? – спросила Ирина тихо. – Когда приезжал?
– Не знаю, – мать сжала кружку обеими руками. – Я не видела. Но думаю, хорошо был. Он детей любил. Светку свою тоже любил. Сильно. Наверное, и тебя любил. Просто не умел показывать. Мужики не умеют.
Ирина кивнула.
– Спасибо, – сказала она. – За то, что рассказали.
Мать пожала плечами.
– Да не за что. Всё равно уже всё прошло. Что вспоминать-то.
Но Светлана видела: глаза у матери влажные. И руки дрожат.
***
В середине февраля случилось ещё одно событие. Пришло письмо от нотариуса. Светлана вскрыла конверт, прочитала. Потом позвала Ирину.
– Смотри. Он пишет, что можем оформить совместное владение. Без раздела. То есть дом остаётся один, но принадлежит нам обеим. И матери тоже. Пока она жива. Потом её доля перейдёт ко мне. Но пока мы все трое владельцы. На равных. Что скажешь?
Ирина внимательно прочитала.
– Меня устраивает, – сказала она. – Я же говорила: мне не нужна собственность. Мне нужно место. Крыша. Для Маши. Если вы не против, я согласна.
Светлана посмотрела на мать.
– Мам?
Мать сидела у окна. Смотрела на улицу, где Машенька лепила снежную бабу с соседским мальчишкой.
– Пусть будет так, – сказала она, не оборачиваясь. – Всё равно мне недолго осталось. А вам жить.
– Мам, не говори так, – Светлана подошла, обняла её за плечи.
– Говорю, как есть, – мать накрыла её руку своей. – Я устала, Светка. Очень устала. Но ты знаешь что? Последние недели мне легче. Не знаю почему. Может, Машка эта. Шумная, живая. Смотрю на неё и думаю: вот она, жизнь. Новая. Чистая. Без обид и лжи. Может, в этом и смысл. Передать эстафету. Уйти спокойно.
– Ты никуда не уйдёшь, – Светлана крепче обняла её. – Ещё поживёшь. Внучку вырастишь.
Мать усмехнулась.
– Внучку. Чужую внучку. Кто бы мне год назад сказал...
Но голос у неё был мягкий. Почти ласковый.
***
В конце февраля Светлана пошла к Андрею. Села напротив, посмотрела ему в глаза.
– Я остаюсь, – сказала она просто. – Здесь. В Ольховке. Не знаю, как сложится. Но уезжать не хочу.
Андрей медленно улыбнулся.
– И что дальше?
– Дальше... – она запнулась. – Дальше не знаю. Может, найду работу. Может, огород заведу. Может, корову куплю. А может, просто буду жить. День за днём. Рядом с матерью. С Ириной. С Машей. И с тобой. Если ты не против.
– Не против, – он встал, подошёл, обнял её. Крепко, по-настоящему. Светлана прижалась к нему, закрыла глаза. Пахло деревом, табаком, чем-то родным.
– Я боюсь, – прошептала она. – Боюсь, что снова всё рухнет. Что я не справлюсь. Что мы не справимся.
– Справимся, – Андрей гладил её по волосам. – Вместе справимся. Я же здесь. Никуда не денусь.
Они стояли молча. За окном кричали галки. Таял снег на крыше, капал с карнизов. Весна была ещё далеко, но уже чувствовалась. В воздухе, в свете, в тишине.
– А мы с тобой... – начала Светлана. – Мы что теперь?
Андрей отстранился, посмотрел на неё.
– А что ты хочешь?
– Не знаю, – призналась она. – Всё так быстро. Я только похоронила мужа. Вернулась сюда. Узнала про сестру. Не успела переварить. А тут ещё ты.
– Я могу подождать, – сказал он спокойно. – Я тридцать лет ждал. Подожду ещё. Сколько надо.
Светлана улыбнулась сквозь слёзы.
– Ты хороший. Очень хороший. Почему я тогда не поняла?
– Потому что была молодая, – он вытер ей слезы большим пальцем. – Молодым кажется, что впереди вся жизнь. Что можно выбирать, менять, начинать заново. А потом понимаешь: жизнь одна. И люди, которые рядом, тоже одни. Их надо беречь.
Она кивнула. Он прав. Конечно, прав.
***
Март пришёл с оттепелью. Снег почернел, осел. На крышах появились сосульки. Ручьи побежали по дороге. Машенька носилась по лужам в резиновых сапогах, визжала от восторга. Мать выходила на крыльцо, смотрела, качала головой.
– Промокнет, заболеет опять.
– Не заболеет, – Ирина стояла рядом. – Ей надо двигаться. Выплёскивать энергию.
– Энергии у неё – как у паровоза, – мать усмехнулась. – Весь дом ходуном ходит.
Но в голосе не было раздражения. Скорее, что-то тёплое. Почти нежное.
Они стояли рядом, две женщины. Старая и молодая. Две дочери одного мужчины. Две жертвы одной лжи. И теперь две хозяйки одного дома.
– Валентина Степановна, – сказала вдруг Ирина. – А можно я буду звать вас просто... ну, по-родственному? Не знаю, как правильно. Но мне неудобно по имени-отчеству. Вы же мне... ну, почти мать. По сути.
Мать помолчала.
– Зови, как хочешь, – сказала она наконец. – Мне всё равно. Хоть тётей Валей.
Ирина улыбнулась.
– Тогда буду звать мамой. Если не против.
Мать вздрогнула. Повернулась, посмотрела на неё.
– Серьёзно?
– Серьёзно. У меня своей матери нет. А вы есть. И вы добрая. Несмотря ни на что.
Мать отвернулась. Вытерла глаза подолом фартука.
– Ладно, – буркнула она. – Зови. Только не при людях. При людях всё-таки Валентина Степановна. А то сплетни пойдут.
Ирина кивнула. Светлана, стоявшая в дверях, видела всё это. И сердце её сжалось от чего-то острого, болезненного и одновременно светлого.
***
К апрелю Светлана устроилась на работу. Продавцом в сельский магазин. Зарплата копеечная, но хоть что-то. Ирина по-прежнему работала санитаркой. Вечерами они сидели на кухне, считали деньги, планировали расходы. Надо было ремонтировать крышу, менять окна, покупать семена на огород.
– Может, кур заведём? – предложила Ирина. – Яйца свои будут. И Машке полезно.
– Давай, – согласилась Светлана. – Только курятник надо строить.
– Андрей поможет, – мать подала голос из своего угла. – Он мастер. Всё умеет.
Светлана покраснела. Мать усмехнулась.
– Чего смущаешься? Вы с ним того... ну, встречаетесь, что ли?
– Мам!
– Ну что мам? Нормально. Ты вдова, он вдовец. Оба взрослые. Чего стесняться?
Ирина рассмеялась. Машенька, сидевшая на полу с куклой, подняла голову.
– А дядя Андрей добрый. Он мне конфету давал.
– Вот видишь, – мать кивнула. – Даже Машка одобряет.
Светлана не выдержала, рассмеялась тоже. Впервые за много месяцев. От души, легко.
***
В мае зацвели яблони. Старые, корявые, но живые. Светлана стояла под ними, смотрела на белые лепестки. Андрей подошёл сзади, обнял за плечи.
– Красиво, – сказал он.
– Очень.
– Помнишь, мы здесь целовались? – спросил он тихо. – Тебе было шестнадцать. Мне семнадцать. Ты была в белом платье. Я сорвал яблоневый цвет, вплёл тебе в волосы.
– Помню, – Светлана прикрыла глаза. – Конечно, помню.
– Я тогда решил, что ты моя, – продолжал он. – Навсегда. Что мы поженимся, построим дом, вырастим детей. Всё было так ясно, так просто.
– А потом всё рухнуло, – добавила она.
– Да. Рухнуло. Но знаешь что? Сейчас я думаю: может, оно и правильно. Может, нам надо было прожить эти тридцать лет отдельно. Чтобы понять, что мы нужны друг другу. Чтобы вернуться не детьми, а взрослыми. С опытом, с болью, с мудростью.
Светлана повернулась к нему.
– Ты веришь в это?
– Хочу верить, – он улыбнулся. – А ты?
Она задумалась. Ветер качал ветки, осыпал их лепестками. Белыми, нежными. Как снег. Только тёплый.
– Я не знаю, во что верить, – призналась она. – Я всю жизнь во что-то верила. В любовь, в семью, в будущее. А оно всё обманывало. Серёжа умер. Работа кончилась. Дом оказался не моим. Даже отец оказался не тем, кем я думала.
– И что теперь?
– Теперь... – она посмотрела на дом. На крыльцо, где сидела мать с вязанием. На огород, где Ирина с Машенькой сажали картошку. На Андрея, стоящего рядом. – Теперь я просто живу. День за днём. И это тоже вера. Наверное.
Он кивнул. Поцеловал её. Легко, без нажима. Светлана ответила. Тоже легко.
– Пойдём поможем с картошкой, – сказала она. – А то они там одни.
– Пойдём.
Они шли через двор, держась за руки. Машенька увидела их, замахала лопаткой.
– Тётя Света! Дядя Андрей! Смотрите, какая у нас грядка!
Грядка была кривая, неровная. Но настоящая.
***
К концу мая приехал сын Андрея. Высокий, городской, в дорогой куртке. Светлана познакомилась с ним на крыльце.
– Максим, – представился он, протягивая руку. – Слышал о вас. Отец рассказывал.
– Светлана, – она пожала руку. – Заходите. Чай есть.
Максим прошёл в дом, огляделся. Сел за стол. Андрей суетился, ставил чайник. Светлана видела: он волнуется. Хочет, чтобы сын одобрил. Принял.
– Пап, – сказал Максим, отпив чай. – Мне надо с тобой поговорить. Серьёзно.
– Говори.
– Я хочу, чтобы ты переехал в Москву. Ко мне. У меня квартира большая. Комната есть. Я редко дома, тебе не буду мешать. А здесь ты один. Стареешь. Вдруг что случится?
Андрей помолчал.
– Я не один, – сказал он спокойно. – У меня Света есть. И друзья. И дом.
– Света... – Максим посмотрел на неё. – Извините, но вы же сами понимаете. Вы только познакомились. Кто знает, как оно дальше будет.
Светлана вздрогнула. Андрей нахмурился.
– Максим, не надо, – сказал он жёстко. – Мы со Светой знакомы тридцать лет. Просто были в разлуке. А теперь вместе. И я никуда не поеду.
– Но, пап...
– Никуда, – повторил Андрей. – Моё место здесь. В Ольховке. Рядом со Светой. Ты вырос, у тебя своя жизнь. Я рад за тебя. Но моя жизнь тоже есть. И я выбираю её здесь.
Максим замолчал. Допил чай. Встал.
– Ладно, – сказал он. – Твоё дело. Но если что, звони. Я приеду.
Он ушёл. Андрей сел, опустил голову.
– Прости, – сказал он Светлане. – Он не хотел обидеть. Просто беспокоится.
– Ничего, – Светлана обняла его за плечи. – Он прав, в общем. Мы и правда только начали. Никто не знает, что будет дальше.
– А ты хочешь знать? – спросил Андрей, поднимая голову.
– Нет, – призналась она. – Не хочу. Хочу просто быть. С тобой. С мамой. С Ириной. С Машей. Здесь, в этом доме. И пусть будет, что будет.
Он улыбнулся. Поцеловал её руку.
– Тогда так и сделаем.
***
Лето было жаркое, сухое. Работали в огороде с утра до вечера. Мать уже не могла полоть, но сидела в тени, следила, командовала. Ирина копала грядки. Светлана поливала. Машенька носилась между рядами, ловила бабочек.
Андрей приходил каждый день. Чинил забор, ладил крышу, строил курятник. Мать смотрела на него, качала головой.
– Хороший мужик, – говорила она Светлане. – Держись за него. Таких мало.
– Держусь, мам.
– И правильно.
Однажды вечером, когда все сидели на крыльце, мать вдруг сказала:
– Слушайте, а давайте праздник устроим. Ну, типа новоселья. Или как там это называется. Соберёмся все вместе. Соседей позовём. Стол накроем. Как положено.
Светлана удивилась.
– Мам, какое новоселье? Мы тут всегда жили.
– Не всегда, – возразила мать. – Раньше жили по отдельности. А теперь вместе. Это ведь тоже новая жизнь. Новый дом. Пусть и старый снаружи.
Ирина улыбнулась.
– Мне нравится идея. Давайте устроим.
– И я за, – поддержал Андрей. – Я шашлык сделаю.
Машенька захлопала в ладоши.
– Ура! Праздник! Я буду петь песни!
Светлана посмотрела на них. На мать, на Ирину, на Машеньку, на Андрея. И поняла: это оно. Это и есть семья. Не та, которую она представляла. Не идеальная, не простая. Но настоящая. Живая. С трещинами, с шрамами, с болью. Но вместе.
– Давайте, – согласилась она. – Устроим праздник.
***
Праздник получился шумный. Пришли Колобовы, Петровы, соседка Зинка из магазина. Стол накрыли во дворе, под яблонями. Андрей жарил шашлык. Ирина резала салаты. Мать разливала компот. Светлана встречала гостей.
Машенька бегала между столами, раздавала всем цветы, которые сама нарвала в поле. Смеялась, пела. Мать смотрела на неё и тоже улыбалась. Тихо, почти незаметно.
Когда все уселись за стол, Андрей встал, поднял стакан.
– Хочу сказать, – начал он. – За этот дом. За семью, которая в нём живёт. За то, что жизнь даёт второй шанс. Не всем, не всегда. Но иногда даёт. И надо уметь его взять.
– За второй шанс! – подхватила Зинка. – И за любовь! В любом возрасте!
Все засмеялись. Выпили. Светлана посмотрела на Андрея. Он подмигнул ей.
Мать тоже встала. Все затихли.
– Я хочу... – начала она, запнулась. – Хочу сказать спасибо. Ирине. За то, что не озлобилась. За то, что приняла нас. За Машеньку. Она хорошая девочка. Светлая. И ты хорошая. Прости меня, если обижала. Я не хотела. Просто было больно.
Ирина встала, подошла к ней. Обняла. Мать заплакала. Тихо, в её плечо.
Светлана тоже встала. Обняла их обеих. Три женщины стояли, держа друг друга. Три поколения. Три судьбы. Три куска одной расколотой семьи, которая теперь собиралась заново.
Машенька подбежала, вклинилась между ними.
– Я тоже хочу обниматься!
Все рассмеялись сквозь слёзы.
***
Вечером, когда гости разошлись, а Машенька уснула, Светлана и Ирина сидели на крыльце. Пили остывший чай. Смотрели на звёзды.
– Знаешь, – сказала Ирина, – я всю жизнь мечтала о семье. О настоящей. Где все вместе. Где тепло. Где дом. И вот теперь оно есть. И это так странно. Потому что получилось совсем не так, как я представляла.
– А как ты представляла?
– Ну, я думала: выйду замуж, рожу детей, муж будет работать, я дома сидеть. Обычная история. А получилось: отца нет, мужа нет, зато есть сводная сестра, её мать, и мы живём втроём в старом доме. И это счастье. Как так?
Светлана усмехнулась.
– Не знаю. Жизнь вообще странная штука. Ты планируешь одно, а получается другое. И хорошо, если хоть чуть-чуть похоже. А если вообще не похоже, то приходится принимать. Или ломаться.
– Ты приняла? – спросила Ирина.
– Принимаю, – поправила Светлана. – Это процесс. Не мгновенный. Каждый день принимаю заново. Что отец был не тот, кого я думала. Что мать соврала мне. Что у меня есть сестра. Что Серёжа умер. Что я здесь, а не в городе. Что Андрей рядом. Всё это надо принимать. Понемногу. День за днём.
Ирина кивнула.
– Да. Наверное, ты права.
Они помолчали. Сверчки стрекотали в траве. Где-то вдалеке лаяла собака.
– А ты счастлива? – спросила вдруг Ирина. – Сейчас. Здесь.
Светлана задумалась.
– Не знаю, – призналась она. – Счастье... это такое громкое слово. Я не уверена, что понимаю, что это. Но мне спокойно. Мне не страшно. Мне не одиноко. И это уже много. Наверное, это и есть счастье. Просто оно другое. Не яркое, не шумное. Тихое. Взрослое.
Ирина улыбнулась.
– Тихое счастье. Красиво звучит.
– Да, – Светлана тоже улыбнулась. – Тихое.
***
Через неделю пришло письмо от нотариуса. Все документы оформлены. Дом теперь официально принадлежит троим: Валентине Степановне, Светлане Михайловне и Ирине Михайловне. Равными долями.
Светлана показала бумаги матери.
– Вот, мам. Всё готово. Теперь мы все хозяйки.
Мать взяла документы, посмотрела. Потом отложила.
– Хозяйки, – повторила она. – Три хозяйки в одном доме. Раньше говорили: беда. А теперь, может, и правда. Если договариваться. Если не грызться.
– Не будем грызться, – пообещала Светлана. – Правда, мам?
– Постараемся, – мать кивнула. – Хотя я старая, вредная. Могу и нагрубить.
– Ничего, – Светлана поцеловала её в лоб. – Мы тебя любим. Даже вредную.
Мать отмахнулась. Но глаза у неё блестели.
***
К осени Светлана и Андрей объявили, что собираются пожениться. Мать встретила новость спокойно.
– Ну наконец-то, – сказала она. – А то всё ходите, как влюблённые школьники. Пора уж и узаконить.
Ирина обрадовалась.
– Ура! Свадьба! Машенька будет подружкой невесты!
Машенька запрыгала.
– Я буду в красивом платье! И с цветами!
Светлана смеялась.
– Тихо, тихо. Мы не хотим пышной свадьбы. Просто в загс сходим. Тихо, скромно. Мы уже не в том возрасте, чтобы гулять на весь район.
– Возраст тут ни при чём, – возразила мать. – Праздник он и в пятьдесят, и в восемьдесят праздник. Надо отметить. Как положено.
И они отметили. Небольшой стол, человек двадцать гостей. Андрей в новом костюме. Светлана в простом платье. Машенька в белом сарафане, с букетиком полевых цветов. Мать в своём лучшем платке. Ирина готовила угощение.
Когда молодожёны вышли из загса, Машенька бросила им под ноги лепестки роз.
– На счастье! – кричала она. – На большое счастье!
Светлана подняла её на руки, прижала к себе.
– Спасибо, солнышко. За счастье.
Андрей обнял их обеих.
Шёл октябрь. Листья падали, устилая двор золотым ковром. Светлана стояла у окна, смотрела на эту красоту. Андрей подошёл сзади, обнял.
– О чём думаешь?
– О том, как всё изменилось, – сказала она тихо. – Год назад я хоронила мужа. Теряла квартиру. Не знала, куда идти. А теперь вот. Дом. Семья. Ты. Мама. Ирина. Машенька. Всё это кажется... невероятным.
– Но реальным, – добавил Андрей.
– Да. Реальным.
Они стояли, обнявшись. В кухне гремела посудой Ирина. Мать читала Машеньке сказку. Девочка смеялась, перебивала, задавала вопросы.
– Слушай, – сказал вдруг Андрей. – А давай переедем ко мне? У меня дом больше. Места всем хватит. И мать твоя, и Ирина с Машей. Всем.
Светлана обернулась, посмотрела на него.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. Здесь тесновато. А у меня комнат много. Мать может жить отдельно. Ирина с Машей отдельно. Мы с тобой отдельно. И вместе все. Как надо.
Светлана задумалась.
– А этот дом?
– Этот дом можно сдавать. Или оставить. Как дачу. Приезжать летом. Не продавать же.
– Надо посоветоваться, – сказала Светлана. – С мамой. С Ириной.
– Посоветуйся, – кивнул Андрей. – Я не тороплю. Просто подумай.
Вечером Светлана подняла этот вопрос. Мать удивилась.
– К Андрею? В его дом?
– Да. Там больше места. Комфортнее. И он предлагает всем. Не только мне.
Мать помолчала.
– А этот дом?
– Оставим. Можно сдавать. Или просто держать. На всякий случай.
Ирина вмешалась.
– Мне всё равно, где жить. Лишь бы Маше хорошо было. И вам не мешать.
– Ты не мешаешь, – сказала мать неожиданно резко. – Никому не мешаешь. Ты семья. Наша. И Машка твоя наша. Запомни.
Ирина покраснела.
– Спасибо, – выдавила она.
Мать кивнула.
– Ладно. Если Андрей не против, переедем. Мне уже всё равно, где доживать. Лишь бы с вами.
Так и решили.
***
Переезд случился в ноябре. Андрей помог перевезти вещи. Мать заняла комнату на первом этаже, с видом на сад. Ирина с Машенькой поселились наверху, в светлой комнате с двумя окнами. Светлана с Андреем обустроились в его прежней спальне.
– Вот и зажили, – сказала мать, оглядывая свою новую комнату. – Как в сказке.
– Только сказки кончаются, а жизнь продолжается, – возразила Светлана.
– И хорошо, – мать легла на кровать, закрыла глаза. – Пусть продолжается. Я не против.
Дни потекли своим чередом. Светлана работала в магазине. Ирина в больнице. Андрей занимался хозяйством. Мать сидела с Машенькой. Читала ей книжки, учила считать, рассказывала истории из своей жизни.
Машенька слушала, широко раскрыв глаза.
– Бабушка, а правда, что вы с дедушкой любили друг друга?
Мать задумалась.
– Любили, – сказала она медленно. – По-своему. Не так, как в кино. Не красиво. Но любили. Иначе бы не прожили вместе столько лет.
– А почему дедушка жил с двумя женщинами?
Мать вздохнула.
– Не знаю, Машенька. Наверное, не смог выбрать. Или не хотел. Мужчины бывают слабыми. Даже сильные мужчины.
– А моя мама сильная?
– Очень, – мать погладила её по голове. – Твоя мама молодец. Одна тебя растит. Работает. Не жалуется. Гордись ею.
– Я горжусь, – Машенька кивнула. – И вами тоже горжусь. И тётей Светой. И дядей Андреем. Вы все хорошие.
Мать улыбнулась.
– И ты хорошая, солнышко. Самая хорошая.
***
Под Новый год Светлана заметила, что мать совсем ослабла. Почти не вставала с постели. Ела совсем мало. Говорила тихо.
Вызвали врача. Тот осмотрел, покачал головой.
– Возраст, – сказал он. – Сердце слабое. Надо беречь. Не нагружать. Покой.
Светлана сидела у материнской постели, держала её за руку.
– Мам, как ты?
– Нормально, – мать слабо улыбнулась. – Устала только. Очень устала.
– Отдыхай. Мы тут. Рядом.
– Знаю, – мать и закрыла глаза.