Вот уже два года жизнь Натальи напоминала не жизнь вовсе, а затяжную, изматывающую войну. Здесь не объявляли перемирий, не вывешивали белых флагов, и надежда на спасение таяла с каждым рассветом. Это не было красивой фигурой речи, которой женщины любят украшать свои жалобы подругам за чашкой чая. Нет, это была суровая, черная реальность, пропитавшая каждый день липким страхом и глухой, бессильной злобой.
«Господи, только бы не сегодня. Только бы пронесло», — с этой мыслью Наталья открывала глаза каждое утро.
Она просыпалась не как любимая жена, а как начальник гарнизона в осажденной крепости, судорожно проверяющий, целы ли еще стены.
У этой войны было имя — Инна.
Женщина, появившаяся в их глуши словно из ниоткуда, с холодной, пугающей методичностью решила, что семейное счастье Натальи — это всего лишь хрупкий заборчик, который ничего не стоит снести пинком изящного сапожка.
Инна действовала не как тайная любовница, прячущая глаза и шарахающаяся от чужих взглядов. Она вела себя как завоеватель, уверенный в своем праве на трофей. Она не скрывалась. Напротив, она сделала свое присутствие невыносимо, вызывающе очевидным.
Наталья часто видела в окно, как Инна караулила Сергея прямо не далеко от дома. Она не мялась в сторонке, нет. Она стояла, гордо выпрямив спину, демонстративно поправляя тяжелые локоны, и всем своим видом кричала: «Я здесь. И я жду его».
— Ты посмотри на нее, — шептала Наталья сама себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Стоит, как хозяйка. Господи, да есть ли у тебя стыд?!
Но стыда не было. Инна подстраивала «случайные» встречи на единственной улице, ведущей к магазину. И даже если Сергей шел под руку с законной женой, Инна не переходила на другую сторону. Она шла прямо на них, как ледокол.
— Здравствуй, Сережа! — звонко, с особой, интимной интонацией бросала она, глядя только на него. На Наталью она смотрела сквозь, как на прозрачное стекло, как на пустое место.
Это не было набором совпадений — это была выверенная, жестокая стратегия. Капля за каплей она точила камень чужой семьи, проверяя его на прочность.
Однажды, доведенная до исступления очередной такой встречей, Наталья не выдержала. Она перехватила Инну в переулке, когда Сергея не было рядом.
— Да что тебе нужно от нас?! — выкрикнула Наталья, чувствуя, как дрожат губы. — У нас семья! Дети! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Оставь нас в покое, слышишь!
Она ждала оправданий, испуга, ответной брани — чего угодно человеческого. Но Инна даже не моргнула. Она медленно, с ленцой перевела взгляд на трясущуюся Наталью. В ее глазах не было ни грамма неловкости, свойственной тем, кто лезет в чужую постель.
Она лишь рассмеялась — тихо, гортанно, с каким-то леденящим душу превосходством.
— Ты думаешь, криком удержишь? — спросила она спокойно, и в этом спокойствии сквозило откровенное издевательство над суетливыми попытками Натальи защитить свое гнездо.
Инна была не юной вертихвосткой, а зрелой женщиной, и в этом чувствовалась особая, хищная опасность. Она смотрела на Наталью не как на соперницу, а как на досадную помеху, муху, бьющуюся о стекло.
— Бедная ты, Наташа, — бросила Инна напоследок, обходя её, словно лужу. — Столько шума, а толку...
И Наталья оставалась стоять посреди улицы, глотая злые слезы, понимая: эта женщина не остановится ни перед чем.
— Да нужен мне твой старик, успокойся, — лениво бросила однажды Инна, когда Наталья в очередной раз преградила ей путь.
Тон был пренебрежительный, унизительный, словно она стряхивала с рукава назойливую мошку. Она назвала Сергея «стариком» намеренно, хотя он был мужчиной в самом расцвете сил. Это было сказано специально, чтобы уколоть побольнее, чтобы обесценить то, что для Натальи было самым дорогим.
Для Натальи Сергей был центром вселенной. Она видела в нем надежность, ту самую каменную стену, за которой мечтает оказаться каждая. Он был зрелым, сильным. А слова разлучницы били в самое больное место, заставляя Наталью чувствовать себя жалкой хранительницей того, что другим кажется смешным и нелепым.
— Я себе помоложе найду, — продолжала добивать Инна, глядя на Наталью сверху вниз, хотя они были одного роста. — С деньгами, со страстью. А этот… так, от скуки.
В ее голосе звенела холодная уверенность. Она не стеснялась, не выбирала выражений. Каждое такое слово вонзалось в Наталью, как осколок битого стекла, и проворачивалось внутри, вызывая почти физическую тошноту.
Четыре года брака с Сергеем пронеслись перед глазами — четыре года, в которые они делили безденежье и маленькие радости, болезни детей и починку крыши. Они были опорой друг другу, они врастали друг в друга корнями, а теперь пришла эта женщина и топтала их общую жизнь.
Но Наталья не могла позволить себе рухнуть на колени посреди улицы. После каждой такой стычки она, сжав зубы до скрипа, натягивала на лицо маску ледяного спокойствия. Это давалось ей ценой колоссальных усилий. Она знала: стоит показать слабость, стоит дать слезам волю на людях — и Инна победит окончательно.
«Держись. Не смей сдаваться. Не реви», — приказывала она себе внутренним голосом, который звучал в голове как удары метронома.
Горло саднило от сдержанных рыданий, но она загоняла их глубоко внутрь. Она должна выстоять. Ради детей, ради дома, ради того, что считала своим по праву.
Дома же маска начинала трескаться, но не слезами, а тревогой. Наталья видела, как меняется Сергей. Он, раньше веселый и разговорчивый, постепенно становился все более молчаливым. Он приходил с работы, ел, уткнувшись в тарелку, и все чаще смотрел куда-то сквозь стены. Он стал отстраненным...
Ссоры вспыхивали теперь мгновенно, как сухая трава от искры.
— Бесстыжая дрянь! — кричала Наталья, когда нервы сдавали, и она снова видела Инну неподалеку от их забора. — Ни стыда, ни совести!
Инна же в ответ лишь усмехалась, бросая ленивые, тягучие фразы, от которых Наталью трясло еще больше. Конфликт накалялся с каждым днем, превращаясь в раскаленный шар, готовый взорваться.
В отчаянии Наталья попыталась действовать через закон. Она пошла в сельсовет, надеясь найти управу на разлучницу там. Она требовала, молила, настаивала на выселении Инны, стучала кулаком по казенным столам. Но чиновники смотрели на нее с усталым безразличием.
— Наталья Ивановна, окститесь, — говорили ей. — Она единственный фельдшер на три деревни. Специалист. Кто людей лечить будет? Ваши бабьи разборки — это ваше дело.
Это стало еще одним ударом, подтверждающим ее бессилие. А Инна продолжала сиять своей пугающей красотой. У нее были тяжелые, темные волосы, которые она не прятала под платок, и глаза — глубокие, насмешливые, с поволокой. Она была ярким пятном на фоне серой деревенской жизни.
Мужчины, завидев ее, теряли голову, сворачивали шеи, забывали, куда шли. Холостые откровенно мечтали о ней, пуская слюни, а женатые провожали долгими, жадными взглядами, вздыхая тайком от жен. Инна знала силу своей красоты и пользовалась ею как оружием массового поражения.
Для Натальи эта всеобщая мужская одержимость стала ядом. Ревность перестала быть чувством — она стала болезнью, тяжелой, отравляющей кровь лихорадкой.
Ситуацию усугубляла работа Сергея. Он был водителем при амбулатории, и в его обязанности входило возить фельдшера по вызовам в соседние села. Это значило, что они часами находились вдвоем в тесной кабине машины, отрезанные от мира дорогой и лесом. Для Натальи это было невыносимо. Когда Сергей задерживался хоть на полчаса, она встречала его на пороге бледная, с дрожащими губами, и требовала, умоляла бросить эту проклятую работу, найти что угодно другое, лишь бы не быть рядом с ней.
— Да нет у нас ничего, Наташа! Работа это! — пытался оправдываться Сергей, но в его голосе уже слышалась усталость.
Наталья не верила. Она срывалась на крик, слезы текли по щекам, смывая остатки гордости.
— Все вы, мужики, одинаковые! Только и ждете, как бы юбку новую увидеть! Кобели! — кричала она, обобщая всех мужчин мира в одну предательскую массу.
В такие моменты, когда аргументы заканчивались, Наталья доставала самое страшное оружие.
— О детях ты подумал?! — кричала она, выставляя сыновей как щит и меч одновременно. — Как ты им в глаза смотреть будешь? Совесть у тебя есть или все там, в машине оставил?
Это был удар ниже пояса, моральный шантаж, который не решал проблему, а лишь загонял занозу глубже, убивая остатки взаимопонимания.
Поначалу Сергей сопротивлялся. Он злился, багровел, кричал в ответ, пытаясь доказать свою невиновность. Он клялся в любви, бил кулаком в стену, пытаясь пробиться сквозь стену ее истерики. Но постепенно его попытки становились все слабее. Он понял, что его слова больше не имеют веса, что презумпции невиновности в его доме больше не существует.
И тогда Сергей замолчал.
Он осознал абсолютную бесполезность любых разговоров. Он просто перестал отвечать, замыкаясь в себе, как улитка в раковине. Он приходил домой, опускал голову под градом обвинений и молчал.
Внутри Сергея росла огромная, давящая пустота...
Однажды, когда осень уже позолотила леса, и дороги стали вязкими от дождей, Сергей не выдержал. Они возвращались с Инной с дальнего вызова. Мотор гудел ровно, за окном мелькали мокрые ветки. Сергей, глядя на дорогу, вдруг решился заговорить о том, что мучило его месяцами. Он чувствовал жгучий стыд за поведение жены, за ее сцены и крики.
— Ты прости Наталью, — глухо сказал он, не поворачивая головы. — Извела она и себя, и тебя.
Ответ Инны был неожиданным. Она не стала злорадствовать или смеяться, как делала это при встрече с Натальей.
— Она тебя любит, Сережа, — тихо и спокойно произнесла Инна, глядя на бегущие за окном деревья. — Слишком сильно любит. Так сильно, что боится делиться даже воздухом вокруг тебя. Это страх, а не злоба.
Сергей нажал на тормоз, машина сбавила ход. Он впервые за долгое время посмотрел на Инну не как на проблему, а как на человека. В ее глазах не было насмешки, только странная, глубокая печаль.
— А тебе… — голос его дрогнул, — тебе доводилось так любить? Чтобы вот так… до безумия?
Инна молчала долгую минуту. Потом ее лицо дрогнуло, словно треснула ледяная корка.
— Останови машину, — попросила она едва слышно.
Они вышли на обочину. Вокруг стояла звенящая осенняя тишина, пахло прелой листвой и сырой землей. Небо было низким, серым, тяжелым. Они сели на поваленное дерево у края леса. Инна куталась в воротник пальто, глядя куда-то вдаль, в свое прошлое, которое вдруг стало реальнее этого леса. И она начала говорить — впервые открывая душу, срывая с себя броню циничной разлучницы.
— Был у меня Сергей. Тоже Сергей, — начала она, и голос ее звучал ровно, как у человека, который давно выплакал все слезы. — Мы со школы вместе были. Он был… он был лучшим. Смешливый, отчаянный. Я дышать без него не могла. Поженились сразу, как он из армии пришел. Планов было — громадье. Ребенка ждали… Я уже на пятом месяце была, летала от счастья, имя выбирала.
Она сделала паузу, словно собираясь с силами, чтобы перешагнуть через невидимую черту.
— Он в МЧС служил. Спасателем. В тот день пожар был страшный, склад горел на окраине. Он полез товарища вытаскивать. Товарища вытолкнул, а сам… Перекрытия рухнули. Мне позвонили вечером. Сухим, казенным голосом сказали: «Примите соболезнования». И все. Мир кончился.
Инна сжала руки так, что побелели костяшки.
— Я выла, Сережа. Я хотела в окно выйти, билась головой о стены. Меня держали, кололи чем-то. Единственное, что меня тогда здесь удержало — это ребенок. Я гладила живот и шептала: «Ничего, маленький, мы справимся, папка в тебе живет». Только это и давало силы дышать.
— А потом были похороны, — продолжила она, и в ее голосе появился холод, страшнее могильного. — Кладбище, грязь, венки, речи какие-то пафосные. И тут к могиле подходит женщина. Чужая, я ее не знала. А на руках у нее мальчик, годовалый. И она так громко, чтобы все слышали, говорит ему: «Попрощайся с папой». Я стою, ничего не понимаю, думаю — ошибка. А она поворачивается к людям и говорит: «Это сын Сережи. Он нас любил».
— Я узнала ее, — Инна усмехнулась страшной, кривой усмешкой. — Это диспетчер из его части была. И все, понимаешь, все вокруг опустили глаза. Коллеги, друзья — все знали. Все знали и молчали, глядя, как я, счастливая идиотка, жду его с работы. В этот момент небо на меня и упало.
— Я не помню, как упала. Очнулась уже в палате, белый потолок, запах лекарств. Врач заходит, глаза прячет. «Мы сделали все, что могли, — говорит. — Но стресс был слишком сильным. Ребенка спасти не удалось». Выкидыш. В один день я потеряла мужа, веру в людей и своего нерожденного сына. Я осталась абсолютно пустой, выжженной изнутри.
Инна замолчала. Воспоминание о возвращении в квартиру встало перед глазами.
Она помнила, как вошла в пустой, холодный дом, где все еще пахло его одеколоном. Как этот запах, раньше родной, теперь вызывал тошноту. Она ходила по комнатам как призрак, собирая вещи в коробки. Жить здесь, среди этих стен, пропитанных ложью, было невозможно. Ей казалось, что квартира превратилась в склеп.
А потом в дверь позвонили. На пороге стояла та самая женщина. Диспетчер. Без ребенка, но с тем же выражением лица — смесью вины и наглости. Она пришла заявить права, или оправдаться, или просто добить — Инна не знала. Она смотрела на нее и не чувствовала даже ненависти, только безмерную, смертельную усталость.
Инна замолчала, глядя на свои руки, словно заново проживая тот момент. Она рассказала Сергею, как молча, без лишних слов и истерик, вложила связку ключей в ладонь той женщины — любовницы мужа, пришедшей требовать свое сразу после похорон. В ее взгляде тогда смешались недоумение и глубокая, вековая печаль: она не сражалась, не кричала, а просто отступила.
Квартира принадлежала погибшему мужу, а значит, по какой-то высшей, пусть и жестокой справедливости, там должен был жить его сын, его «единственный наследник». Инна сознательно отдала свое пространство, стены, хранившие память, и всю свою прошлую жизнь, чтобы не сойти с ума от боли.
В тот же день она написала заявление руководству с просьбой о переводе в самую глухую провинцию, туда, где никто не знает её имени и истории. Ей нужно было спрятаться от призраков, физически сменить координаты, чтобы не распадаться на куски изнутри.
Сергей слушал её исповедь, забыв, как дышать. Он был эмоционально перегружен, раздавлен тяжестью чужого горя, которое вдруг стало ему ближе собственного. Он не выдержал паузы и, глядя ей прямо в глаза, задал вопрос, который сорвался с губ сам собой:
— А ты… ты бы смогла его простить? Того, первого Сергея?
Инна горько усмехнулась и едва заметно покачала головой, словно отрицая саму возможность простого ответа.
— Я всегда мечтала о детях, Сережа, — тихо произнесла она, и голос её звучал глухо, приглушенно, как из-под толщи воды. — Но после того выкидыша, после всего… Врачи сказали, что матерью мне не стать никогда. Это приговор. Я теперь пустоцвет.
Это не было жалобой на судьбу, это была сухая констатация факта, с которым она давно свыклась, как с хронической болью.
Сергей подался вперед, сокращая дистанцию, которая разделяла их на скамье у дороги. Он осторожно, почти невесомо коснулся её плеча — не резко, не напористо, а с бесконечной бережностью.
— Ты что такое говоришь… — заговорил он горячо, сбивчиво. — Ты же молодая, красивая! У тебя вся жизнь впереди, слышишь? Можно всё начать с чистого листа, переписать набело!
Им двигала в этот момент не только острая жалость к этой изломанной женщине, но и вспыхнувшее, непреодолимое притяжение, которое он больше не мог скрывать.
Внезапно пространство между ними сжалось до размеров одной точки. Стук сердец заглушил шум ветра в кронах деревьев, время остановилось, перестав существовать. Сергей, словно в бреду, нежно позвал её по имени и прильнул к её губам. Поцелуй вышел страстным. Инна не оттолкнула его, она ответила, но уже через минуту её плечи затряслись. Она отстранилась и разрыдалась, закрывая лицо руками — контраст между желанной телесной близостью и внутренней паникой от содеянного был невыносим.
— Господи, что же мы наделали? — прошептала она сквозь слезы, и в этом вопросе звучал настоящий ужас, а не кокетство.
Но для Сергея пути назад уже не было. Причина его падения крылась не в этом моменте, а в тех долгих месяцах, когда Наталья методично, день за днем, вбивала в него мысль о его неверности. Ежедневные допросы, поиск скрытых смыслов в каждом слове, удушающая, липкая подозрительность жены загнали его в тупик.
Он пытался оправдываться, отбивался логикой, клялся здоровьем детей, но каждый раз разбивался о глухую стену её ярости. Страх Натальи стал самосбывающимся проклятием: её беспочвенные подозрения буквально подтолкнули Сергея к тому, чего она боялась больше всего на свете.
Внутри у него словно перегорел предохранитель. Он смертельно устал жить в вечном холоде родного дома, в атмосфере недоверия, и потянулся к Инне, потому что рядом с ней почувствовал тепло и искренность, которых не видел годами.
Вместо ожидаемой тяжести на душу опустилась невероятная легкость, будто он сбросил с плеч огромный валун. Весь следующий месяц их тайных отношений стал ярким пятном в его серой жизни.
Он невольно сравнивал. Брак с Натальей никогда не был его осознанным выбором — это было давление родни, страх перед мнением людей, привычка. Он женился, «потому что так надо», и жил по инерции, как заведенный механизм. С Инной всё было иначе — это была настоящая, живая страсть, какой пишут в романах, чувство, которое он не надеялся испытать.
— Ты моя единственная, — шептал он, глядя ей в глаза, и каждое слово было правдой. — Я всю жизнь тебя ждал, сам того не зная. Без тебя я просто пустая оболочка. Я за тобой хоть на край света пойду, только позови.
Но Инна, измотанная двойной игрой, стыдом перед Натальей и тяжестью ситуации, решилась разорвать этот порочный круг.
— Я уезжаю, Сережа, — сказала она спустя месяц отношени, надеясь разрубить узел, который они не могли развязать.
— Беги куда хочешь! — закричал Сергей ей вслед в истерике отчаяния, теряя контроль. — Я всё равно тебя разыщу! Я из-под земли тебя достану! Я дышать без тебя не смогу!
Смерть услышала его первой. В тот же вечер, вернувшись домой после тяжелого разговора, сердце Сергея замерло навсегда. Резко, без предупреждения. Когда Инне сообщили страшную весть, мир для неё перестал существовать.
В день похорон на шла к его дому как в густом, вязком тумане, совершенно не чувствуя ног. В голове билась только одна мысль — увидеть его в последний раз, коснуться руки, убедиться, что это не чудовищная ошибка. Во дворе уже толпились люди, слышался приглушенный плач, но Инна никого не замечала.
Она, шатаясь, поднялась на первую ступеньку, собираясь войти внутрь, туда, где стоял гроб. Но в этот момент тяжелая входная дверь резко распахнулась.
На пороге возникла Наталья.
Она не была убитой горем вдовой, ищущей утешения. Она стояла твердо, упершись рукой в дверной косяк, наглухо перекрывая вход. В её глазах, сухих и воспаленных, Инна увидела не общий траур, а концентрированную, черную ненависть. Наталья смотрела на соперницу сверху вниз, с высоты крыльца, словно судья на преступницу.
— Будь ты проклята! — бросила Наталья ледяным тоном прямо в лицо Инне, и голос её прозвучал страшнее любого крика. — Я никогда тебя не прощу. Ты его в могилу свела, ты!
Инна отшатнулась, словно от пощечины. Эти слова прозвучали не как истерика, а как выстрел в упор, окончательный и беспощадный. Путь в дом был закрыт.
На кладбище она стояла поодаль, кутаясь в черный плащ, стараясь стать невидимой, чувствуя себя воровкой, укравшей чужую судьбу. Но когда люди начали расходиться, Наталья сама подошла к ней. В её глазах была черная ненависть.
— Я положила твое фото ему в гроб. — громко, чтобы слышали все оставшиеся, произнесла Наталья. — Прямо в карман пиджака. Пусть забирает! Он же без тебя не мог, вот пусть и там с тобой будет!
Инна почувствовала, как смертный холод пробежал по спине. Проклятие эхом отдавалось в голове.
— Зачем… зачем ты..? — еле слышно спросила она.
— Потому что я тебя ненавижу, — выдохнула Наталья и ушла, гордо вскинув голову, оставив последнее слово за собой.
Через несколько дней Инна, уже будучи тенью самой себя, передала дела новому фельдшеру. Документы на перевод были подписаны, немногочисленные вещи собраны. Она решила в последний раз навестить могилу Сергея — это был её ритуал прощания перед тем, как исчезнуть отсюда навсегда.
Она выбрала предрассветный час специально, чтобы не встретить сельчан и избежать косых взглядов. Деревня еще спала, окутанная сизой дымкой, луна давала бледный, призрачный свет, улицы были пусты. Инна шла к погосту, торопясь, чтобы успеть на утренний автобус.
Путь лежал мимо дома Натальи. Инна замедлила шаг — ноги сами притормозили по памяти. И в этот момент она заметила неладное: из приоткрытой форточки тянулась тонкая, едва заметная струйка дыма. Внутри что-то екнуло, резкий толчок тревоги пронзил грудь. Не раздумывая ни секунды, она бросилась на крыльцо и начала яростно колотить в дверь.
— Наталья! Дети! — закричала она срывающимся голосом, пытаясь перекричать тишину спящей улицы.
Никто не отвечал. Тишина была ей ответом. Инна метнулась к соседней калитке, потом к другой, пытаясь добудиться людей, но деревня спала крепким сном.
Времени не было. Вернувшись к дому, она увидела, что окна уже заволокло плотной черной пеленой. Она схватила увесистый булыжник, с третьего раза разбила стекло и, не думая о себе, нырнула в черную пасть окна.
Внутри был ад. Раскаленный воздух тут же обжег легкие, заставив зайтись мучительным кашлем. Едкая гарь выедала глаза, слезы текли ручьем, но ничего не было видно — только багровые отсветы пламени, уже пожиравшего стены в коридоре. Она опустилась на четвереньки, где дыма было чуть меньше, и поползла вглубь, ориентируясь почти вслепую, на ощупь узнавая знакомые предметы. Ладони горели — пол уже нагрелся до температуры сковороды.
— Где вы?! — хрипела она, срывая голос, шаря руками по углам. Голова кружилась, сознание мутилось от нехватки кислорода.
Из дальней комнаты послышался слабый стон. Инна рванулась туда, нашла детей, сбившихся в кучу на полу. Она схватила старшего, попыталась поднять младшего, чтобы тащить их к выходу, как вдруг сзади раздался грохот. Горящая потолочная балка рухнула в коридоре, перекрыв путь назад стеной огня и искр. Выход, через который она вошла, был отрезан.
Паника холодком полоснула по сердцу, но Инна задавила её. Оставался только один путь — окно в этой комнате. Она схватила детский стульчик и со всей оставшейся силой швырнула его в стекло. Оно разлетелось со звоном.
Дышать было уже нечем. Превозмогая дурноту, она подхватила младшего мальчика — тяжелого, обмякшего — и буквально вытолкнула его в разбитый проем на улицу. Затем вернулась за старшим. Огонь уже лизал дверной косяк комнаты. Кашляя так, что казалось, сейчас выплюнет легкие, она с трудом подняла второго ребенка и вывалила наружу.
Сил больше не было. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Она сама полезла на подоконник. Рама была раскаленной, руки, которыми она опиралась, обожгло нестерпимой болью, а острый осколок стекла, торчавший в углу, полоснул по лбу, заливая глаз кровью. Но она уже почти ничего не чувствовала. Инна перевалилась через подоконник и мешком рухнула на сырую землю рядом со спасенными детьми.
Снаружи уже слышались голоса, топот — подоспели мужики с ведрами, началась суета. Кто-то подбежал к ним, подхватил детей. Инна, лежа на земле и глядя в затянутое дымом небо, успела увидеть, как оба мальчика зашевелились и закашлялись. Живы.
Эта мысль была последней. Боль и удушье навалились разом, мир вокруг погас, и она провалилась в спасительную темноту.
Очнулась она в стерильной тишине больничной палаты. Первое, что она увидела, открыв глаза, было лицо Натальи. Та пришла поблагодарить, но взгляд её по-прежнему тлел холодным огнем. В нем была признательность матери, но ненависть жены никуда не исчезла.
— Я не забуду, что ты сделала для моих детей, — сухо сказала Наталья. — Я обязана тебе их жизнями. Но обиду на мужа я не забуду тоже. Мы уезжаем к матери в другой район: дом сгорел дотла...
Тон её был деловым, сухим, словно она отчитывалась о проделанной работе.
— А знаешь… — вдруг изменилась в лице Наталья, и в её голосе прорезались злые нотки. — Я даже не жалею стен. Это было его гнездо, не моё. Но одно меня радует. Сгорел дом. Сгорела и твоя красота .
Она произнесла это с наслаждением. Наталья с нескрываемым злорадством посмотрела на забинтованное лицо соперницы.
— Теперь на тебя страшно смотреть, — добила она, наклоняясь ниже. — Никто на тебя больше не позарится. Когда я положила твое фото в гроб я хотела, чтобы ты ушла в землю. Но так даже лучше. Живи теперь и мучайся, глядя в зеркало.
Она наслаждалась болью той, кого считала виновницей всех бед.
Инна молчала, глядя в белый потолок. У неё не было сил отвечать, да и незачем. Наталья ушла, громко хлопнув дверью. Только когда шаги стихли, из-под закрытых век Инны предательски покатились слезы. В палату вошла пожилая медсестра.
— Ну что вы, милая, ну что вы, — заворковала она, поправляя капельницу. — Вам нельзя плакать. Сейчас совсем нельзя. Силы надо копить, о малыше думать.
Слово «малыш» прозвучало в тишине палаты как гром среди ясного неба.
Инна вздрогнула и, превозмогая боль, попыталась приподняться на подушках.
— О каком малыше? — спросила она резко, с настоящим шоком в голосе.
— Так вы беременны, голубушка! — улыбнулась медсестра. — Срок маленький, но сердечко бьется. И не переживайте вы так: ожоги у вас неглубокие, всё заживет. Останется только маленький шрам на лбу, под челкой и не видно будет. А за подвиг ваш вас к награде представили и в столичную клинику работать зовут. Ждут вас там.
Новости обрушились на Инну потоком, переворачивая её жизнь. Внутри произошел тектонический сдвиг: теперь она понимала, ради кого ей жить. Ради ребенка. Того самого, о котором она мечтала.
Спустя годы на сельском кладбище часто видели молодую красивую женщину с мальчиком. Ребенок был точной копией покойного Сергея — тот же разрез глаз, та же улыбка. Местные жители, проходя мимо лишь вздыхали, признавая, как странно и причудливо жизнь тасует свои карты.
Можно прожить бок о бок десятилетия, делить быт и постель, но оставаться бесконечно чужими людьми. А можно за один короткий месяц обрести любовь такой силы, что она переживет саму смерть.