Мы познакомились на кладбище.
Я пришла к Володе – как каждое воскресенье. Поправить венок, смахнуть сухие листья, постоять. Шесть лет прошло, а я всё равно приходила. Сначала – потому что иначе казалось предательством. Потом – потому что привыкла. А теперь уже не знала, зачем. Может, потому что больше некуда было идти.
Ветер в тот день был резкий, холодный, с запахом близкого снега. Я наклонилась положить хризантемы – и они посыпались из рук, раскатились по твёрдой земле. Я стала собирать, и тут рядом появились чужие руки. Крупные, с широкими ладонями. Мужчина в тёмно-зелёном свитере с вытянутыми манжетами присел рядом, молча подал мне цветы.
– Спасибо, – сказала я.
Он кивнул. Глаза серые, в красных прожилках. Голос глуховатый, с хрипотцой – потом узнала, что он тридцать пять лет проработал прорабом на стройке.
– Муж? – спросил он, кивнув на могилу.
– Да. Шесть лет уже.
Он помолчал. Потом сказал:
– Моя жена – вон там. Через три ряда. Год скоро.
Мы постояли рядом. Не разговаривая. Иногда молчать с человеком – уже много.
***
Его звали Геннадий. Ему было за шестьдесят – шестьдесят один, если точно. Женился в двадцать один год, прожил с Тамарой сорок лет. Всю жизнь. А потом она заболела, и за восемь месяцев её не стало.
Я узнала это не сразу. По кусочкам, по оговоркам. Мы стали пересекаться на кладбище – каждое воскресенье он тоже приходил. Потом он предложил подвезти меня до дома, потому что начался дождь. Потом – зайти погреться.
Я отказалась.
Он не обиделся. На следующей неделе предложил снова.
Я снова отказалась.
На третий раз я сказала «да», сама не понимая почему. Может, потому что устала возвращаться в пустую квартиру. Может, потому что вечером не с кем было поговорить – и это оказалось тяжелее, чем я думала. А может, просто потому что он смотрел на меня так, будто я была не чужой вдовой, а человеком.
***
Его квартира пахла пылью и лавандой. Странное сочетание: лаванда – от её вещей, ещё не разобранных, пыль – от его растерянности. Он не знал, как жить один. Сорок лет кто-то готовил ужин, включал свет в прихожей, спрашивал «как день прошёл». А теперь – тишина.
Геннадий заварил чай. Поставил передо мной чашку – белую, с розовой каймой и отбитой ручкой.
– Томина, – сказал он тихо. – Любимая. Я из неё не пью.
Я хотела отодвинуть, но он покачал головой:
– Пей. Она бы не против. Она вообще... – он запнулся, – она людей любила.
Мы сидели на кухне, где на стене висел отрывной календарь с прошлого года, а на холодильнике магнитами держались фотографии: Тамара с внуками, Тамара в саду, Тамара смеётся.
Я пила чай из чашки его покойной жены и чувствовала себя воровкой.
***
Мы встречались два месяца.
Слово «встречались» – неправильное. Мы пили чай. Гуляли по парку. Молчали. Иногда говорили о детях – у Геннадия дочь, Лариса, под сорок, бухгалтер. У меня сын, Андрей, живёт в Калуге, приезжает редко. Мы не держались за руки. Не целовались. Просто – были рядом.
И мне становилось теплее от этого.
Я не хотела большего. Правда. Мне было ближе к шестидесяти, я отвыкла от мысли, что кому-то могу быть нужна не как мать, не как соседка, а просто – как женщина. Но когда Геннадий теребил манжету своего свитера и говорил: «Знаешь, я вчера суп варил. Первый раз в жизни. Пересолил» – я ловила себя на том, что улыбаюсь.
Надежда.
Или её тень.
***
Лариса узнала через два месяца после нашего знакомства.
Мы сидели в кафе у метро. Недорогое место с пластиковыми столиками и бумажными салфетками, но кофе там варили хороший – настоящий, в турке. Геннадий помнил, что я не люблю чай с сахаром, а кофе – да. Он вообще запоминал мелочи. Какой хлеб я беру в магазине. Что у меня болит колено на погоду. Что я не ем лук.
За сорок лет с одной женщиной он привык замечать. И теперь замечал меня.
Мы говорили о каком-то фильме – старом, советском, который оба смотрели в молодости. Он смеялся, вспоминая нелепую сцену с погоней, и вдруг осёкся. Улыбка сползла с лица.
Я обернулась.
У входа стояла женщина. Высокая, в дорогом пальто, губы сжаты в тонкую линию. Она смотрела не на отца – мимо него, поверх моей головы, будто меня не существовало.
– Лариса... – начал он.
– Едем, – сказала она. – Сейчас.
Он встал. Виновато глянул на меня.
– Зина, я...
– Иди.
Я допила кофе одна. Он успел оплатить, хотя бы это.
***
Он позвонил вечером. Голос – никакой.
– Она очень злится.
– Я понимаю.
– Нет, ты не понимаешь. Она сказала... – он замолчал. Потом, тяжело: – Она сказала: «Мама год как в могиле, а ты уже».
Я закрыла глаза. Представила эту женщину с тонкими губами. Её боль. Её страх. Потерять маму – страшно. Но страшнее – увидеть, как отец живёт дальше. Будто мама не имела значения. Будто можно заменить.
– Она сказала: «Папа, ты ей не нужен. Она просто одинокая. А ты – удобный».
– Гена, это неправда.
– Я знаю. – Пауза. – Но она моя дочь.
***
Через три дня он сказал:
– Нам лучше пока не видеться.
Я ждала этого. Готовилась. Но всё равно – больно.
– Пока – это сколько?
Он молчал.
– Ясно.
Я положила трубку первая.
Не плакала. Просто сидела в темноте и смотрела на окно. За ним – двор, качели, фонарь. Шесть лет я смотрела на этот двор одна. Думала, привыкла. Оказалось – нет.
Когда Володя умер, первые месяцы были самыми тяжёлыми. Я просыпалась ночью и тянула руку на его сторону кровати – пусто. Варила кашу на двоих – по привычке. Звала его, когда по телевизору начинался футбол. А потом – притупилось. Я научилась жить одна. Или думала, что научилась.
Два месяца с Геннадием показали: я просто забыла, как это – быть с кем-то. И теперь, когда вспомнила, – вернуться назад было больнее, чем в первый раз.
Но я не могла злиться на Ларису. Я сама была чьей-то дочерью. Я знала, как это – цепляться за память. Бояться, что если отпустить – потеряешь навсегда.
Лариса не меня ненавидела.
Она просто ещё не отпустила маму.
***
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Он не звонил. Я не звонила тоже. На кладбище ходила в субботу – чтобы не пересечься.
Жизнь вернулась в прежнюю колею. Утро, завтрак, телевизор, обед, прогулка, ужин, сон. Как заведённые часы. Только стрелки показывали не время – пустоту.
Андрей позвонил как раз в один из таких вечеров:
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Точно?
– Точно.
Он не поверил. Но расспрашивать не стал. Он вообще у меня тактичный. Весь в отца.
***
А потом – стук в дверь.
Вечер, около восьми. Я уже в халате, собиралась спать. Открыла – и замерла.
Геннадий. В том самом свитере с вытянутыми манжетами. В руках – конверт.
– Можно войти?
Я посторонилась.
Он вошёл. Сел на табуретку в прихожей. Не проходя дальше. Руки дрожали.
– Я разбирал её вещи. Пора было. Год почти.
Я молчала.
– Нашёл это. В шкафу, за платьями. Она спрятала туда, куда я не полезу. Чтобы я нашёл... потом. Когда буду готов.
Он протянул конверт. Обычный, белый, почтовый. Сверху – её почерк. Наклонные буквы, старательные, как у тех, кто учился писать ещё чернилами.
«Гена».
Одно слово.
– Прочитай, – сказал он. – Вслух. Я... я не могу сам. Снова.
***
Я достала листок. Тонкий, в клетку, из тетради. Почерк наклонный, аккуратный – такой же, как на конверте.
«Гена, милый.
Если ты это читаешь – значит, меня уже нет. И значит, прошло какое-то время. Полгода? Год? Не знаю, когда ты откроешь шкаф. Ты ведь не умеешь разбирать вещи. Сорок лет я за тебя это делала.
Я пишу, потому что знаю тебя. Знаю, что ты будешь себя винить. За всё. За то, что не заметил раньше. За то, что не успел сказать что-то важное. За то, что остался жив, а я – нет. Не надо, слышишь? Не смей.
Мы прожили хорошую жизнь. Я ни о чём не жалею. Ни об одном дне. Даже о тех ссорах, когда ты уходил курить на балкон, а я плакала на кухне. Мы всегда мирились до ночи. Помнишь?
Если меня не станет – живи. Не вини себя. Я хочу, чтобы тебе было с кем поговорить вечером. Чтобы кто-то спрашивал, как прошёл день. Чтобы ты не сидел один перед телевизором, как старик.
Ты хороший человек, Гена. Ты заслуживаешь счастья. Даже без меня. Особенно без меня.
Лариске передай – я её люблю. Очень. И что злиться на тебя – глупо. Ты не предаёшь меня, если живёшь. Ты предашь, если перестанешь.
Живи, родной. За нас обоих.
Твоя Тома.»
***
Я дочитала. Положила листок на колени. Не могла смотреть на Геннадия – знала, что он плачет.
Мы сидели в тишине. За окном гудела машина. Где-то хлопнула дверь подъезда.
– Она знала, – сказал он наконец. – Знала меня лучше, чем я сам. Что я буду сидеть один. Что буду бояться. Что Лариска... – он не договорил.
– Она тебя любила.
– Да.
– И хотела, чтобы ты был счастлив.
– Да.
Он поднял голову. Глаза красные, но взгляд – другой. Не виноватый. Свободный.
– Зина. Я не знаю, что будет. Но я не хочу – так. Чтобы вечером не с кем поговорить. Чтобы тишина. Тома сама написала. Она разрешила.
Я хотела ответить – и тут в дверь снова постучали.
***
Лариса.
В том же дорогом пальто. Губы сжаты. Но в глазах – не злость. Страх.
– Папа. Ты не отвечал на звонки. Я поехала к тебе, а тебя нет. Я подумала... – она запнулась. – Адрес в твоей записной книжке нашла. На букву «З».
Она осеклась. Увидела меня. Конверт в моих руках.
– Что это?
Геннадий встал. Протянул ей листок.
– Прочитай.
Она читала долго. Перечитывала. Губы дрожали. Когда закончила – не подняла глаз.
Тишина.
– Лариса, – сказал Геннадий тихо. – Я не заменяю маму. Никто её не заменит. Но она сама хотела... – он показал на письмо. – Её слова. Не мои.
Лариса молчала.
Я смотрела на неё – и видела не злую женщину в дорогом пальто. Видела девочку, которая потеряла маму. Которая цеплялась за память, потому что больше не за что было держаться. Которая боялась: если папа найдёт кого-то – значит, мама умрёт по-настоящему. Окончательно.
– Тебе чаю? – спросила я.
Она вздрогнула. Посмотрела на меня впервые – не поверх головы, а прямо.
– Что?
– Чаю. Я как раз собиралась.
Лариса открыла рот. Закрыла. Потом – странный звук, полувсхлип, полусмех.
– У вас... у вас есть сахар?
– Есть.
***
Мы пили чай втроём.
Я – из своей чашки. Геннадий – из кружки, которую я достала для гостей. Лариса – из бабушкиной чашки с золотой каёмкой, единственной, что осталась от маминого сервиза.
Три чашки. Из разных сервизов. За одним столом.
Мы говорили о пустяках. О погоде. О том, что сахар подорожал. О соседях. Не о Тамаре. Не о том, что между нами. Слова были неважны – важно было то, что мы сидели за одним столом.
Лариса не сказала «простите». Не сказала «я была не права». Она вообще мало говорила. Но когда допила чай – повертела чашку в руках, посмотрела на золотую каёмку.
– Бабушкина, – сказала тихо. – Мама такую же хотела. Не успела купить.
Я промолчала. Что тут скажешь?
Когда Лариса уходила – остановилась в дверях. Посмотрела на отца, потом на меня. Долго. Будто решала что-то.
– Я зайду. На неделе.
Это было много. Это было – начало.
***
Геннадий ушёл за ней. Проводить до машины.
Я осталась одна. Мыла чашки и думала о Тамаре. О женщине, которую никогда не знала. Которая сорок лет засыпала рядом с одним и тем же человеком, вязала ему свитера, варила борщи, ругалась из-за ерунды и мирилась к вечеру. Которая любила его так сильно, что перед смертью думала не о себе – о нём. О том, как он останется один.
Которая с того света написала: живи.
Дети запрещают. Покойная жена – разрешает.
Он выбрал не между памятью и жизнью. Он выбрал – исполнить её волю.
Я вытерла чашку и поставила на полку. Рядом с Володиной кружкой, из которой он пил чай каждое утро. Я тоже её храню. И тоже, наверное, написала бы такое письмо, если бы успела. Если бы знала, что ухожу первой.
***
Геннадий вернулся через десять минут. Стоял в дверях, теребил манжету свитера.
– Она ведь связала, – сказала я, кивнув на свитер.
– Пятнадцать лет назад. Зелёный – мой любимый цвет.
– Я заметила.
Он улыбнулся. Первый раз за этот вечер – по-настоящему.
– Зина. Я не прошу тебя ни о чём. Просто – можно я иногда буду приходить? Вечером. Чтобы поговорить.
Я смотрела на него. На серые глаза в красных прожилках. На свитер с вытянутыми манжетами. На руки, которые когда-то подняли мои упавшие хризантемы.
– Можно, – сказала я.
Он кивнул. Повернулся к двери.
– Гена.
– Да?
– Завтра воскресенье. Я иду на кладбище. К Володе. Хочешь – пойдём вместе. А потом к Тамаре.
Он замер. Потом – медленно – кивнул.
– Хочу.
***
Мы познакомились на кладбище.
Там же – начали заново.
И когда потом, много позже, он принёс мне ту самую чашку с отбитой ручкой – Томину чашку – я больше не чувствовала себя воровкой.
Потому что она сама написала: живи.
А жить – значит, чтобы вечером было с кем поговорить.