Накаи Масакадзу (1900 - 1952, философ, критик и общественный деятель)
Подобно тому как все философские книги, написанные на латыни, никогда не могли бы быть начаты без греха, совершенного Евой, так и всякая философская книга на немецком языке не может быть закончена без Страшного суда, находящегося в конце истории. Философские книги всегда хранят запах этого старого яблока с древа познания.
История, можно сказать, движется от преступления к суду и покоится на интересе к преступному. Пари Паскаля можно назвать проницательной ставкой, сделанной на этот суд. Неискупимый грех человека, чувство одинокого ожидания наказания за него, этот вопль, исполненный стенаний, желаний и молитв, — этот вопрос и есть, как указывает Хайдеггер, образ времени и смысл первородного греха. Это — глубокое обнажение бытия.
Преступление и наказание сами по себе есть чувство неискупимости прошлого и настоящего. Это глубокое чувство, в котором прошлое и настоящее, переплетаясь, властно вторгаются в будущее. За «Преступлением и наказанием» Достоевского простирается чувство вины, тяготеющее над всем человечеством. Весь роман затянут тугим узлом раскаяния в грехе. И глубочайшая печаль, пронизывающая «Отверженных» Гюго, — это суд над грехом, который можно было бы простить, но который не был прощен. Поскольку литература основывается на социальном устройстве, трагедия не может существовать без греха. В широком смысле, всякая трагедия носит преступный характер.
Однако сейчас необходимо оглянуться и посмотреть, при какой же структуре так называемые «детективные» произведения, встречаемые всеобщим презрением, продолжают тайно любимо читаться, несмотря на насмешки и порицания.
Предшественником Конан Дойля, Леблана и других называют Эдгара Аллана По. Это можно признать как литературу, найденную в русле американизма. Это похоже на то, как джаз, подвергаемый всеобщим ругательствам, уже завоевал всю Европу и, преображаясь, проникает в ноты французской музыкальной сцены. Словно формалин, он оказывает опьяняющее или бальзамирующее действие на старину.
Но я думаю, что подобно тому, как в джазе мы находим фрагменты Чайковского, так и в детективах мы должны обнаружить «Преступление и наказание», изрубленное, но сохраняющее в себе силу. Иными словами, я полагаю, что следует обратить внимание на Россию, которая всегда была и более стремительной, и более глубокой, чем Америка. У Достоевского дух отрицания не появляется, подобно Мефистофелю у Гёте, в пламени и дыму, облаченный в черное. Он, как видение Ивана Карамазова, носит полосатые брюки. И, как указывает Мережковский, обладает чем-то более жутким, более мрачным. Это дух, размышляющий о том, что станет с топором в космическом холоде пространства с температурой минус сто двадцать градусов. Бессмысленность, которая становится понятной, вопрос, просачивающийся в грудь, — вот где отрицание Достоевского. Если предположить, что медленное развитие духа отрицания потрясает и обнажает земную кору в рамках века, то мы знаем, что видение Достоевского более болезненно, более живо, чем Мефистофель Гёте или карлик Ницше. Современность уже изведала до дна многие пределы отрицания с их кровавыми потоками. У Достоевского отрицание доведено до затаившего дыхание предела.
Кажется, ясность и стойкость современного человека прошли сквозь эту глубокую меланхолию белого мрака. Кажется, их решительность пробилась сквозь застой и туманность тех размышлений. Ясная самоирония того, кто увидел, что даже осознание собственного уродства есть лишь украшение, подобное ознобу; в этом приготовлена почва, рождающая бессмыслицу, что скрывает в себе горечь бесконечного самоанализа. Решительность и прямота, что на грани слез, если переступить черту, — это улыбка, вызывающая сочувствие у современного человека. Это сильная решительность, что, видя насквозь искусный обман и лесть, вместо того чтобы осуждать их, радостно ползет по ним с ясностью. Нет ничего, что так бы предавалось шуткам, как то, что скрывается за самой тяжелой работой. Ибо всё, абсолютно все слезы уже известны. Если среди таких людей найдется тот, кто станет выражать слезы, это будет лишь презрением и предательством. Такова улыбка современности, носящая в своих недрах нечто стойкое. И она прекраснее любой улыбки прошлого века и несет в себе любовь и жалость, которые не исчерпать. Прямота и ясность в этом смысле просачиваются не только в музыку, но и в скульптуру, архитектуру, на холст. Литература тоже ныне обретает себя в одном из углов этой толпы. И именно это люди называют новым искусством. Если только позволительно использовать слово «искусство».
Люди, настаивающие на механизме литературы, часто толкуют о механичности, используемой в литературе, и называют это «механически сделанной литературой». Но это — механизм тематики. Это не механизм литературы.
Скорее, как одну из разновидностей механической литературы, мы должны обратить внимание на детективы. Это — механизм как структурная форма.
Здесь я хотел бы обратиться к нескольким замечаниям С.С. Ван Дайна, самого являющегося писателем, обращенным к авторам детективов, и продолжить свою мысль.
Он говорит: детективный роман — это своего рода интеллектуальная игра. Скорее даже спорт. Определение преступника должно основываться на логическом индуктивном методе. Нельзя решать это случайностью, простым совпадением или ничем не мотивированным признанием. И преступление должно быть раскрыто исключительно натуралистическими методами. Нельзя раскрывать его с помощью ясновидения, спиритического наития. Там должен быть лишь один детектив — единственный главный исполнитель индуктивного метода — «Бог, рожденный из машины». И, более того, длинные объяснения, сентиментальные описания лишнего, искусно созданные анализы характеров — всё это не дает никакой жизни записи о преступлении и его раскрытии. Они не только останавливают действие, но даже мешают заключению.
Согласно такому подходу Ван Дайна, детективный роман целиком есть совокупность индуктивной логики, управляемая Богом, рожденным из машины.
Почему логическая конструкция может стать романом? Здесь сосредоточен интерес структуры детективных произведений.
Интерес научного отчета также заключается в процессе изложения, ведущем к некоему заключению. Искусно написанная диссертация может быть прозаической поэмой — подобно «Феноменологии духа» Гегеля, которую называют поэмой понятий. Однако структура, присущая детективному роману, обладает иными особенностями. Это всегда вопрос «Кто преступник?». То есть поиск субъекта преступления. Здесь, во-первых, особый интерес придает то, что это неискупимый грех и разбор состава преступления. Иными словами, чувство вины заключает в себе невозвратимое прошлое, и из-за этого прошлого — скитание одинокой души, что существует сейчас, но не может обрести покой в настоящем; и более того, это прошлое есть клеймо, вбитое, как гвоздь, в цель острого стрелка. Реалистическая структура времени, присущая целому, орошает один из концов своего пути до уровня мук изгнания, вызванных сознанием соучастия, лежащим в основе всего человечества, сознанием первородного греха. Подобно тому как раненый зверь лижет свою рану языком, человечество хочет полизать свою вину. Сознание, лижущее вину, — это стенание бытия, слабое утешение метафизического соучастника. Чувство вины всегда сопровождается экзистенциальным элементом.
Таким образом, прежде всего, структура детективных произведений связана со структурой этого чувства вины. Как указывает Ван Дайн, появление трупа — это подходящий фон, добавляемый к этому чувству вины. Вина (Schuld) и смерть (Tod). Хайдеггер говорит, что они составляют прототип бытия.
Во-вторых, при анализе этого преступления скальпель должен быть предельно острым и прямым. То есть он должен быть применен с помощью индуктивной логики. В этом есть некое чувство, напоминающее голый холодный блеск стали. Решительная, подчеркнутая ясность, точность, холодная строгость, проницательность — это именно то чувство, что мы находим в механизме. Это функциональное удовольствие. И при этом эта логика обладает особой структурой. А именно: все суждения о том, что преступник — это А, или В, или С, или кто-то еще, сосуществуют в одном сознании — читателя — с равной силой. То есть функциональная логика здесь обладает динамической структурой. Подобно тому как в пари или в спорте сосуществование двух суждений — «победит А» или «победит В» — создает напряжение, искажение сознания, образуя, так сказать, трепетное чувство (thrill), так и холодные суждения под воздействием острой динамической структуры, подобно стали, раскаляющейся от трения, образуют глубокую страсть, логику, опаленную пламенем. Здесь возникает особое чувство. Подобно тому как, прикоснувшись к чему-то очень холодному, мы ощущаем жжение, так и то, что несет детективный роман, — это холодная страсть, холодная строгость, полная пламени. Нулевая середина, которую Вильгельм Виндельбанд в своей теории суждения называет точкой безразличия между утверждением и отрицанием, здесь оживает и действует как взаимодействующий √-1. Это вакуум, ускользнувший от творения Бога. Здесь рождается подвижное суждение, трепет души. Это содрогание. Можно сказать, что структура живого вопроса заключается скорее в этой определенной неопределенности, в этом содрогании, подобном дрожанию тетивы перед выстрелом, в этом предельном сосредоточении мысли.
Первое, чувство вины, — это наследие «Преступления и наказания» и «Братьев Карамазовых» Достоевского, то есть наследие России. Второе, чувство, порождаемое структурой суждения, — это наследие Америки, идущее от По. Оба являются внутренними сторонами бытия, но в разных формах.
Детективный роман всегда несет в себе подобные экзистенциальные чувства. И можно считать, что он близко соприкасается с современностью в том смысле, что это — реалистическая мечта и мечтательный реализм. Здесь происходит математизация сознания вины. То, что все детективные произведения постепенно переходят к коллективному, организованному интересу, то есть переход от «денег» к «организации», по-видимому, показывает, что это чувство становится всё более обостренным. То, что сбежавшая интеллигенция развеивает свою меланхолию за чтением детективных романов, возможно, даже является знаковым симптомом эпохи, требующей осмысления (Besinnende Zeit).
1930
Ссылка на мою книгу о японской литературе.