Старые настенные часы, тяжёлые, дубовые, с потёртым циферблатом — те самые, что когда-то висели в материнской спальне и достались ей лишь после долгих, обидных разговоров с сестрой, — отбили один-единственный удар. Глухой, словно проглатываемый тишиной. Латунный маятник, который её мать по воскресеньям аккуратно подтягивала тонкими пальцами, замер, будто выдохся. И почти сразу, из зала, прорезал эту густую тишину настойчивый, пронзительный звонок стационарного телефона.
Людмила вздрогнула, приподнялась на локтях на просевшей постели. Прислушалась. Дом откликался ей знакомыми шорохами — скрипом половицы под буфетом, легким гулом в трубах. Каждый звук здесь был ей родным, как стук собственного сердца. Ноги сегодня с утра были непослушными, деревянными, особенно правая в колене — сырая октябрьская погода насквозь пропитала кости холодной болью.
Она сжала зубы, спустила тяжеленные, чужие ноги на ледяной пол, нащупала стоптанные тапочки. Халат, старый, ситцевый, висел на спинке стула — она всегда оставляла его там с вечера. Накинула на плечи, не завязывая, и поплыла сквозь темноту коридора, где пахло яблоками с чердака и пылью. К телефону. К этой чёрной, громоздкой трубке на тумбочке у серванта.
Трубка была тёплой, почти горячей — батарея пылала рядом. Людмила прижала её к уху, и в груди что-то сжалось, замерло в ожидании. Сейчас послышится бодрый голос Зины-соседки насчёт очереди за картошкой. Или кто-то из племянников, забывший о разнице во времени. Или просто ошибка, банальная, глупая ошибка. Несколько секунд — только шорох пустоты, потрескивание на линии, будто где-то далеко по проводам ползет искра. И тогда...
«Мама, мне холодно».
Воздух вырвался из лёгких одним коротким, беззвучным выдохом. Она узнала. Узнала бы этот голос в аду, на краю света, среди миллионов других. Ту самую манеру тянуть гласные на концах слов, будто немного лениво, — Настя переняла это у бабушки, у её матери. Людмила всегда ворчала: «Не манерничай!» А теперь этот протяжный звук снился ей по ночам, и она просыпалась с влажной подушкой.
— Кто говорит? — её собственный голос прозвучал как скрип ржавой двери, чужой и жалкий. — Кто это?
— Мама, это я. Ты что, не узнаёшь?
Разум, её верный, учительский, закалённый годами логики и учебников, взвыл внутри. Это невозможно. Она сама клала в гроб это бездыханное тело в бежевом платье — том самом, что Настя надевала на свадьбу подруги. Она сама каждый субботний день, если не мешал дождь или гололёд, ездила на кладбище и поправляла на мраморе искусственные цветы.
— Это чья-то глупая шутка, — прошептала она. И слова показались ей бумажными, тонкими, ничего не значащими.
«Когда страшно, закрой глаза и посчитай до пяти, — прозвучало в трубке ровно, тихо. — Я рядом, даже если меня не видно».
Людмила вцепилась пальцами в острый край серванта. Мир закачался. Ноги стали ватными, предательски подкосились. Эта фраза... Они придумали её вместе, когда Насте было лет шесть, и гроза за окном казалась концом света. Маленькая дочь забивалась под одеяло, а Людмила, гладя её по волосам, шептала это заклинание против всех монстров и громов. Она никогда, ни разу никому об этом не рассказывала. Ни мужу перед его уходом, ни подругам за чаем, ни на поминках, когда все говорили о Насте хорошие, правильные слова. Это была их тайная крепость. Их личное, святое.
«Мама, открой дверь. Я на крыльце. Пожалуйста».
Людмила пошла. Не думала, не решала — её ноги понесли сами. Мимо вешалки, где висело её поношенное осеннее пальто и рядом — старые, начищенные когда-то до блеска Настины сапоги, которые она никак не могла отнести на помойку. Стекло веранды было запотевшим, мутным от разницы тепла дома и ночного холода. Она прильнула лбом к ледяному стеклу, стирая рукавом халата влагу.
За калиткой, в чахлом свете уличного фонаря, стояла женщина. Мелкий, назойливый дождь сеял сквозь темноту, стекал по её тёмным волосам, собранным в небрежный хвост. Серая, немодная куртка — точно такая, какую Людмила купила Насте три года назад на распродаже в городе. Куртка была мокрой и плотно прилипла к телу. Лицо... Лицо было бледным, почти восковым. Но это было ОНО. То самое лицо, что улыбалось с фотографии в серванте и молча смотрело на неё из самых страшных снов. Женщина смотрела прямо на окно. Прямо на неё. И губы её беззвучно шевельнулись: «Мама».
Людмила рванулась к двери. Верхний замок, скрипящий, туго поддающийся. Потом нижний, ригель которого заедало. Она с силой дёрнула, и что-то щёлкнуло — сломался ноготь, но она не почувствовала боли. Распахнула дверь.
Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Она выскочила на крыльцо в одних тапочках, которые мгновенно промокли насквозь.
Двор был пуст.
Только этот вечный, шепчущий дождь. Только тёмные, облысевшие кусты смородины у забора. И жёлтый, прыгающий свет фонаря на столбе, раскачивающийся от порывов ветра. Ни души. Ни тени. Ни отпечатка на мокром песке дорожки.
Она не знала, сколько простояла так, в промокшем халате, впитывая спиной ледяную влагу. Потом, окоченевшими движениями, вернулась внутрь. Закрыла дверь. Щёлк. Щёлк. Оба замка. Дошла до кухни, включила свет — яркий, режущий глаза. Села за стол. Руки сами налили в чашку остывший чай из заварного чайника. Она пила его маленькими, механическими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. И сидела так до тех пор, пока за окном не пропели первые петухи и стекло не начало медленно сереть.
С рассветом, когда в доме стали проступать очертания знакомых вещей, она поднялась. По привычке. Надо кормить кур. Жизнь, эта бессмысленная рутина, цепко держала её за руку и вела. Она вышла во двор. Холодно. Сыро. Всё как всегда. Она убеждала себя, упрямо, отчаянно: это был кошмар. Галлюцинация от усталости. От одиночества, которое уже стало фоновым шумом в её ушах.
На деревянных, почерневших от времени досках крыльца четко проступали мокрые отпечатки. Следы. Босых, небольших ног — женских. Они шли от самой калитки, эти темные островки на сыром дереве, и обрывались резко, под самым навесом, где доски уже успели подсохнуть. А на дверной ручке, на потрескавшейся голубой краске, отпечатался потемневший от влаги четкий след ладони. Пальцы, линия жизни…
«Людка, возьми себя в руки», — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, повторяя любимую фразу своей матери, ту самую, что та говорила, когда злилась на себя или на мир. — Тебе просто отдохнуть надо. Нечего придумывать невесть что.
Но тревога, холодная и липкая, как паутина, не отпускала. Она висела на плечах тяжёлым халатом.
Около девяти у калитки появился Николай Степанович. В своей неизменной телогрейке, в резиновых сапогах, доверху заляпанных глиной. Рядом, несмотря на то, что дождь уже кончился, семенила баба Зина, закутанная в платок и бережно неся перед собой литровую банку с мёдом.
— Вот, с пасеки, свежей, — протянула Зина, едва переступив порог. — Для здоровья. Ты чего такая, Людмила? Не заболела? Бледная, как полотно.
— Мы свет видели у тебя в двенадцатом часу ночи, — добавил Николай Степанович, переминаясь с ноги на ногу и снимая картуз. — Ну, сама понимаешь, у нас тут всё на виду. Решили проведать, как ты.
Людмила молча впустила их в дом, поставила на плиту закопчённый чайник, достала из буфета вазочку с зачерствевшими сушками. Слова, тяжёлые, как камни, застревали в горле. Но молчать дальше было невыносимо. Одной нести этот груз — уже не под силу.
— Мне Настя звонила ночью, — выпалила она наконец, не глядя на соседей. — По телефону. И у двери… стояла.
Зина резко перекрестилась, широко, от плеча до плеча. Николай Степанович покачал седой головой, и на его лице появилось то самое выражение — сочувственное, немного растерянное, беспомощное, — которое Людмила видела у него на похоронах.
— Это от тоски, Людмила Васильевна, — заговорил он тихо, виновато. — У меня тоже мать снится, царствие небесное. Просыпаюсь, а в комнате будто её духами пахнет… Она любила «Красную Москву».
— Тебе надо в церковь сходить, — перебила Зина, придвигаясь ближе. — Катюшке своей скажи, пусть молебен закажет за упокой Настеньки и сорокоуст. Душа-то, видать, неспокойная, вот и бродит. Бывает такое.
Людмила кивала, глотая горький комок в горле. Она поняла: если расскажет сейчас про их тайную фразу, про следы, которые не могли быть ничьими, кроме… её, — её сочтут выжившей из ума старухой. А это в деревне — приговор. Пожизненный ярлык, после которого начнут обходить дом стороной.
После обеда, когда соседи ушли, у калитки с тихим шуршанием шин остановилась серебристая «Шкода Октавия». Из неё вышел Вадим. В сером, безупречно сидящем пальто, с кожаной папкой делового вида в руке. Волосы уложены, на лице — маска заботливой, слегка озабоченной участием. Идеальный образ внимательного зятя.
— Людмила Васильевна, как вы? — Он поцеловал её в щёку, и от него пахнуло дорогим, холодным парфюмом, перебивая запах дома — чая, яблок, старости. — Ехал из области по делам, решил заглянуть. Зинаида Павловна сказала, вы ночью не спали. Беспокоилась.
«Не утерпела», — мелькнуло в голове у Людмилы. Но вслух она сказала глухо: — Проходи, чаю налью.
За столом, под аккомпанемент тиканья тех самых часов, она, запинаясь, рассказала. Про звонок. Про голос. Про то, что выходила на крыльцо. Но про их фразу — «когда страшно, закрой глаза» — снова опустила. Сама не зная почему. Инстинкт? Недоверие?
Вадим внимательно слушал, сложив руки на столе тем самым жестом, который она видела у него на семейных обедах, когда он что-то объяснял «простым» родственникам — терпеливо, свысока.
— Людмила Васильевна, — начал он мягко, как врач у постели больного. — Это абсолютно нормальная реакция психики на тяжёлую потерю. Мозг способен создавать очень реалистичные образы, когда мы тоскуем. Конкретно ваше состояние называется сложным переживанием горя. Это не значит, что вы сходите с ума, но вам определённо нужна помощь. Хороший специалист, возможно, лёгкие препараты…
— А следы на крыльце? — вдруг вырвалось у неё, резко, почти вызывающе. — Я их видела. Чьи они?
Вадим чуть помедлил, затем слегка пожал плечами.
— Возможно, соседский мальчишка пробежал босиком из озорства. Или бродяга какой заходил — воды попросить, да испугался и смылся. В деревне всякое бывает.
«Слишком гладко», — пронеслось в её голове. Слишком быстро, будто он заранее подготовил ответы. Как двоешник, который выучил один-единственный билет и боится, что спросят совсем другой.
После его ухода, когда запах чужого парфюма наконец начал выветриваться, Людмила с яростью набросилась на уборку. Руки должны быть заняты. Иначе мысли разорвут грудь. Она взялась за книжную полку в зале, ту самую, массивную, доставшуюся от отца, где рядами стояли собрания сочинений ещё с советских времён — потрёпанные, в синих и коричневых переплётах. Пыль въелась в кожу пальцев, горько пахла старыми страницами.
Доставая тяжёлый том «Анны Карениной», она почувствовала, как что-то тонкое и лёгкое выскользнуло из-за корешка и бесшумно упало на пол. Пожелтевший конверт, сложенный пополам. На нём — знакомым, размашистым, дочерним почерком было выведено: «Ма, прочитай до конца. Не сердись».
Сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что в висках потемнело. Письмо было датировано двумя неделями до аварии.
«Мама, я боюсь Вадима, — писала Настя, и буквы местами дрожали, будто её руку трясло. — Он приходит поздно, постоянно врёт о своём расписании, о встречах. А когда я спрашиваю — злится. Срывается. Говорит, что я параноик, что у меня проблемы с доверием, использует все свои психологические термины как оружие. Ему не нравится, когда я езжу к тебе, говорит, ты меня от него настраиваешь, что мы с тобой живём в прошлом… Мам, если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, не верь всему, что Вадим скажет. Он умеет говорить так, что все ему верят. Но я… я больше не верю».
Бумага затрещала в дрожащих пальцах. Людмила подняла глаза и уставилась на свадебную фотографию в серванте. Настя в белом, с улыбкой, которая теперь казалась натянутой. И Вадим рядом, обнимающий её за плечи — жест, который она всегда воспринимала как любящий, защитный. Теперь он виделся иным. Жестким. Собственническим.
На следующий день в калитку постучали. Не звонили, а именно постучали — твёрдо, но без нажима. На пороге стоял Денис. Её племянник, которого она помнила востроглазым мальчишкой с вечно разбитыми коленками и руками, перепачканными в машинном масле. Теперь ему было двадцать восемь. Джинсовая куртка, потрёпанный рюкзак за плечом, откуда торчал провод от наушников, трёхдневная щетина.
— Тёть Люд, привет! — Он шагнул вперёд и обнял её крепко, по-мужски. От него пахло дорогой, холодным ветром и едва уловимым кофе. — В Тверь ехал на съёмки, ну, думаю, заскочу. Помочь чего надо? Дров поколоть, по хозяйству что?
Он уже снимал куртку, как вдруг взгляд его скользнул по комнате и намертво зацепился за фотографию Насти в серванте. Весь его оживлённый напор куда-то испарился.
— До сих пор странно, — тихо сказал он, не отрывая глаз от снимка. — Видеть её только вот так. На бумаге. Кажется, недавно она мне с сочинением помогала… про Чехова. А я ей в благодарность жука в банке принёс.
Людмила стояла и смотрела на него. На это открытое, умное лицо, в котором не было ни капли жалости, от которой её тошнило, ни того испуганно-благочестивого сочувствия, как у Зины. Была только тихая, сосредоточенная грусть. И что-то внутри неё — та самая трещина, что прошла вчера от письма, — дрогнула и разверзлась.
Она не знала, что её подтолкнуло. Может, чудовищная усталость от этого леденящего одиночества, в котором она прятала свою правду. Может, этот прямой, не осуждающий взгляд. Но слова полились сами, сбивчиво, прерывисто, как кровь из старой раны, которую вдруг тронули. Всё. Звонок в ночи. Голос, узнанный до мурашек. Следы босых ног на сырых досках. И письмо. Письмо, спрятанное в «Анне Карениной», которое перевернуло мир с ног на голову.
Денис не перебивал. Не крестился. Не хватался за народные средства или советы попа. Он слушал. Всё его существо было сосредоточено на её словах, глаза, острые и быстрые, впитывали каждую деталь. И когда она закончила, выдохнув последнюю фразу, в этих глазах вспыхнул тот самый огонёк. Тот особенный, жадный до загадки блеск, который она помнила у него с детства, когда он разбирал на части сломанный патефон или старый транзистор, чтобы потом, к изумлению взрослых, заставить его снова петь.
— Тёть Люд, — сказал он тихо, отодвигая недопитую чашку. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в стол, сцепил пальцы. Совершенно такой же жест, как у того десятилетнего мальчишки, объясняющего устройство диодов. — Это… это жутко похоже на случаи, которые я разбираю для канала. Истории, которые на первый взгляд — трагическая случайность. Но где какие-то детали кричат, что всё не так.
Он сделал паузу, посмотрел ей прямо в лицо.
— Вы думаете, что смерть Насти — не случайность?
Воздух вырвался из её лёгких, будто от удара в солнечное сплетение. Она вздрогнула всем телом — не от вопроса, а от той страшной, обезоруживающей простоты, с которой он его произнёс. Она молчала об этом четыре года. Запирала эту мысль в самый дальний, тёмный чулан сознания, как запирают вещи покойника, чтобы не натыкаться на них каждый день и не сходить с ума. А он взял и вынес её на свет, голую и ужасную.
— Письмо, — продолжил Денис, постукивая указательным пальцем по тому самому пожелтевшему конверту, лежавшему между ними на клеёнке с выцветшими маками. — Подозрения в измене, тотальный контроль, изоляция от семьи, газлайтинг… Тёть Люд, это же классика абьюза. Я про это десятки историй снимал. И то, что Вадим по профессии психотерапевт… Это делает ситуацию в разы опаснее.
— Почему опаснее? — её собственный голос прозвучал чужим, доносясь будто со стороны.
— Потому что он знает, как голова работает, — безжалостно и чётко ответил Денис. — Знает, что сказать, чтобы все ему поверили, а на слова жертвы повесили ярлык «истерички» или «параноика». Такие люди годами, скурпулёзно строят себе безупречную репутацию. Заботливый муж. Блестящий специалист. Душа компании. И когда жена начинает кричать о помощи, все вокруг только крутят пальцем у виска: «Да ты посмотри на него! Разве такой человек способен на что-то плохое? Он же святой!»
Людмила смотрела на свои руки, лежавшие на столе. На эти узловатые, покрытые синими прожилками вены пальцы, которые тридцать лет водили указкой по школьной доске, выводили замечания в тетрадях, гладили Настю по голове, когда та, уже взрослая, приезжала и клала эту голову ей на колени. Годы доверия к Вадиму — вежливому, предупредительному, всегда готовому отвезти её в поликлинику, привезти редкое лекарство из города, — вступали в смертельную схватку с новой, чудовищной картиной. Образ зятя распадался на части, и под ним проступало нечто иное. Незнакомое и пугающее.
— У вас есть документы по аварии? — спросил Денис, нарушая тягостное молчание. — Протоколы, заключения, что угодно.
Она молча поднялась, движения её были медленными, как у сомнамбулы. Подошла к старинному шкафу, потянула за ручку. На верхней полке, за стопкой простыней, лежала серая картонная папка-скоросшиватель. Та самая. Она не открывала её с тех самых пор, с похорон. Прикасаться к ней было всё равно, что ковырять ногтем в незажившей ране, чувствуя под кожей пульсацию гноя.
Она достала папку и положила её на стол перед Денисом. Тот развязал тесёмки. Внутри — копии протоколов ГИБДД, справка о смерти, несколько вырезок из местной тверской газеты с кричащими заголовками: «Трагедия на 47-м километре», «Молодая женщина погибла в ДТП».
Денис разложил бумаги на столе, отодвинул чашки, и начал изучать. Методично, водя пальцем по строчкам, временами прищуриваясь. Он был похож на хирурга, вчитывающегося в историю болезни перед сложнейшей операцией. Людмила сидела неподвижно, следя за каждым движением его пальца, за каждой сменой выражения на его лице.
Вот он ткнул в какую-то строку на второй странице протокола.
— Здесь, — сказал он. — Эксперт отметил «нехарактерный характер следов торможения» и «возможную неисправность тормозной системы». И смотрите: «Подушка безопасности водителя не сработала, хотя при подобном ударе обязана была». А в итоговом заключении… — он перелистнул страницу, — просто: «ДТП в результате потери управления на скользком участке дороги». И точка. Расследование закрыто.
— Вадим тогда всё оформлял, — глухо, сквозь ком в горле, сказала Людмила. Воспоминания о тех днях, о том тяжёлом, ватном состоянии, нахлынули, сдавив виски. — Я была… как в тумане. Плохо соображала от горя. Он говорил: «Вы отдыхайте, Людмила Васильевна, я всё улажу. Вам нельзя волноваться». Я только подписывала бумаги, которые он подкладывал… Не читая.
— Он контролировал всю информацию, — констатировал Денис, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая по его роликам интонация: холодная, аналитическая, без эмоций. — Тормоза и подушки безопасности… это классика. Их можно вывести из строя намеренно. Достаточно аккуратно перерезать шланг или подпилить трос так, чтобы он лопнул именно под нагрузкой, в нужный момент. Это распространённый способ сделать убийство похожим на несчастный случай.
На трассе М10 зимой — гололёд, фуры, промозглый туман. Идеальное алиби. Там каждую неделю кто-то гибнет. Все поверят в несчастный случай, потому что верят в беспощадность этой дороги.
Людмилу вдруг замутило, её желудок сжался в тугой, болезненный комок, когда взгляд упал на фотографию, вложенную в папку. Цветное, жестоко чёткое изображение. Смятый в жестяной комок белый «Хёндай Солярис», выброшенный в кювет. Разбитое лобовое стекло, похожее на паутину из тысяч трещин. И водительская дверь, вдавленная внутрь так, словно чудовищный кулак ударил именно туда, где сидела Настя.
Четыре года. Четыре долгих года она жила с этим образом в голове, лелеяла его как доказательство слепой, бессмысленной жестокности судьбы. Считала это трагической случайностью, божьим попущением, кармой — чем угодно, только не делом человеческих рук. Только не результатом холодного, расчётливого умысла.
— Я позвоню знакомому, — сказал Денис, аккуратно убирая документы обратно в папку, и голос его был твёрдым, как сталь. — Он в Твери, в следственном отделе работает. Может, получится неофициально поднять материалы дела, взглянуть на оригиналы экспертиз. А если там ничего не найдём… будем искать в другом месте. Но я найду, тёть Люд. Такие вещи всегда оставляют следы. Всегда.
На следующий день, не в силах больше выносить тишину дома, где каждый предмет, каждая тень шептали ей о дочери, Людмила поехала на кладбище. Городской автобус тащился по разбитой дороге, подпрыгивая на колдобинах, останавливаясь у каждого столба. Ей нужно было побыть рядом. Хоть с холодным камнем, хоть с землёй. Поговорить. Рассказать о том, что вскрылось. Выплакать своё горе и своё страшное, позорное прозрение — что она, мать, не увидела, не защитила, не поверила вовремя.
Старый участок кладбища встретил её глухой, безжизненной тишиной и кисловатым запахом прелой листвы. Берёзы стояли голые, мокрые от недавнего дождя. Оградка, покрашенная в прошлом году зелёной краской, уже покрывалась ржавыми подтёками. И с фотографии на гранитном памятнике на неё смотрела Настя. Таким взглядом — внимательным, немного насмешливым, будто знающим какую-то великую и печальную тайну, — каким смотрела в детстве, когда мать что-то горячо доказывала.
— Настенька… — голос Людмилы сорвался на шёпот. — Если это ты… если это ты звонишь, скажи, чего тебе надо. Не мучай меня. Я и так измучилась за эти годы.
Она наклонилась, чтобы поправить покосившиеся от ветра искусственные хризантемы в вазочке, и вдруг замерла, не в силах разогнуться. У самого основания памятника, прислонённая к холодному граниту, сидела кукла. Старая, ещё советская, с фарфоровым личиком и закрывающимися глазами. В выцветшем голубом платьице, с растрёпанными льняными волосами. Катя.
«Катя». Настя звала её так, не расставалась с ней ни на день: таскала в садик, к бабушке, на море. Спала, обняв, лет до десяти, пока одноклассницы не начали подшучивать. После смерти дочери Людмила аккуратно, со слезами, убрала куклу в картонную коробку на антресоли, вместе с плюшевым мишкой, школьными тетрадями и вышитыми салфетками. И никогда, слышишь, никогда не привозила её сюда. Это было табу. Святотатство.
Вернувшись домой, она, забыв про больные суставы, втащила в комнату шаткую табуретку, вскарабкалась на неё и, едва не сорвавшись, стащила с антресолей ту самую коробку. Пальцы не слушались, дрожали, картон рвался под её ногтями. Она вывалила содержимое на пол, разбрасывая в стороны пожелтевшие рисунки с кривыми домиками, грамоты за конкурсы чтецов, засохший гербарий. Куклы не было. Не было! Только вмятина на дне коробки, пыльный отпечаток от маленького тела, пролежавшего там четыре года.
Ночью, ровно в час, старые часы отбили единственный, гулкий, будто похоронный удар. И почти сразу, не дав этому гулу раствориться в тишине, залился пронзительным трезвоном стационарный телефон.
Людмила, которая так и не смогла сомкнуть глаз, сорвалась с кровати и схватила трубку на первом же звонке.
— Мама, я застряла.
Голос Насти. Но на этот раз он звучал иначе — усталым до изнеможения, далёким, приглушённым. Будто дочь говорила из-под толщи тяжёлой воды. Или из-за стены, которую невозможно пробить.
— Между тем светом… и этим… кто-то меня держит. Не отпускает.
— Кто? — Людмила впилась пальцами в трубку так, что суставы побелели. — Кто тебя держит, доченька? Скажи мне!
— Не верь Вадиму, мама. Он врёт. Он всегда врал…
Сухой щелчок оборвал связь. Людмила осталась стоять в темноте коридора, прижимая к уху безжизненную пластиковую раковину, в которой шумела теперь только мёртвая тишина.
Денис вернулся через два дня. С новостями. И с планом, от которого у Людмилы всё внутри похолодело и съёжилось.
— Я нашёл способ попасть внутрь, — сказал он, сидя за тем же кухонным столом. Лицо его было серьёзным, сосредоточенным. — В медицинский центр Вадима. Нина, уборщица в «Гармонии»… это мать моей бывшей одноклассницы. Согласилась открыть служебную дверь ночью. За двадцать тысяч.
— Денис, — прошептала Людмила. — Это же… это незаконно.
— А убивать людей — законно? — отрезал он, и в его голосе прозвучала та самая, клокочущая ярость, которую она чувствовала в собственной груди, но боялась выпустить наружу. Он посмотрел на неё прямо, без колебаний. — Тёть Люд, если мы хотим докопаться до правды, придётся немного запачкать руки. По-другому — никак.
Центр «Гармония» располагался в здании бывшей районной поликлиники — типичной советской постройке из серого, облупившегося кирпича. Её облагородили пластиковой вывеской со стилизованным названием и новыми, зеркальными стеклопакетами. Днём они сияли стерильной чистотой, отражая небо. А ночью, под тусклым светом уличного фонаря, здание выглядело заброшенным, неприветливым и пугающе безмолвным.
Нина, худая, измождённая женщина лет пятидесяти, впустила их через чёрный, пахнущий хлоркой служебный вход и тут же растворилась в темноте, бормоча что-то невнятное про «не от хорошей жизни» и «одни слёзы вместо зарплаты».
Людмила шла за Денисом по тёмному, бесконечному коридору, и каждый звук отдавался в её ушах взрывом. Гул какого-то холодильника за закрытой дверью. Скрип линолеума под их шагами, который казался оглушительно громким. Отдалённый стук — то ли трубы в стене, то ли её собственное сердце, колотящееся о рёбра. Она прожила всю жизнь, не переступив ни одного правила, не прошедшись без очереди даже в пустом магазине. А теперь… теперь она кралась по чужому зданию, как последняя воровка.
Кабинет Вадима был другим, нежели она представляла. Светлый, современный, с кожаным диваном для пациентов и дипломами в строгих рамках на стене. Здесь всё дышало спокойствием и профессионализмом. Именно здесь он выслушивал чужие тайны.
Они быстро нашли неприметную дверь с табличкой «Архив». Денис справился с замком за считанные минуты, орудуя какими-то тонкими, блестящими инструментами.
— Научился, пока снимал сюжет про домушников, — коротко объяснил он, заметив её потрясённый взгляд.
Внутри пахло пылью и старыми чернилами. Металлические стеллажи, заставленные папками, старый компьютер в углу. И несколько внешних жёстких дисков, аккуратно стоявших на полке. Один из них был помечен чёрным маркером: «Записи сессий. 2019-2023».
Денис, не теряя ни секунды, подключил его к своему ноутбуку. На экране возникли папки с датами. Внутри — десятки, сотни видеофайлов.
— Он записывает пациентов, — прошептала Людмила, и в её голосе смешались ужас и отвращение. — Тайком, без их ведома. Собирает компромат. Секреты.
Они лихорадочно просматривали записи, перемещаясь по датам, пока не наткнулись на файл с недавней датой. На экране была женщина, сидевшая в пол-оборота к камере, скрытой, видимо, в книжном шкафу или в часах. Когда она заговорила, Людмила вздрогнула, как от удара током, и невольно подалась к монитору.
Интонация. Манера, с которой та поправляла непослушную прядь волос, отводя её за ухо. Даже жесты рук — всё это было до боли, до слёз знакомо. Это была Настя. И не Настя.
— Я всегда чувствовала себя чужой в семье, — говорила женщина на записи дрожащим, срывающимся голосом. — Меня удочерили… но даты в документах не сходятся. Родители путаются в показаниях. Я родилась где-то в Твери, в каком-то роддоме, который уже давно не работает…
— Это тот самый роддом, — вырвалось у Людмилы, и она почувствовала, как ноги становятся ватными. — Где я рожала Настю. Третий роддом.
Денис резко остановил запись.
— Это не может быть совпадением, тёть Люд. Это уже система.
Вечером того же дня Денис уехал в Тверь на встречу со своим знакомым из полиции. Людмила осталась ждать в пустом доме, где каждый скрип теперь казался шагом постороннего. И её худшие предчувствия оправдались. Вскоре раздался звонок с незнакомого номера. Голос в трубке был чужим, официальным: Денис в больнице. На спуске у выезда из посёлка у его машины отказали тормоза. «Шкода» перевернулась.
В палате он лежал бледный, как смерть, с ногой в гипсе, лицо в ссадинах и синяках, но глаза были ясными, горящими от ярости.
— Тормоза отказали как отрезало, — прошептал он, когда она склонилась над ним, сжимая его холодную руку. — Ровно на том же спуске, где… Тёть Люд, не потеряй мой рюкзак. Он в приёмной. Там ноутбук. Там всё.
Людмила вернулась домой с его чёрным рюкзаком, прижимая его к груди так крепко, будто это было единственное, что связывало её с жизнью. Враг знал об их расследовании. И он не остановился бы. Он был готов убивать снова и снова.
На следующее утро, движимая отчаянием и яростью, которые оказались сильнее страха, Людмила поехала в бывший роддом №3 на окраине Твери. Архив, как выяснилось, сохранился в сыром подвале соседней, ещё работающей поликлиники. Пожилая архивариус Галина Петровна, похожая на серую мышку в очках, после долгих уговоров и тяжёлого взгляда на её лицо, провела её к стеллажам с пожелтевшими папками.
Дрожащими руками Людмила нашла журнал за тот год. Тот самый. И увидела. Цифра «1» напротив её фамилии, означавшая одного ребёнка, была выведена поверх другой, стёртой цифры. Чернила отличались оттенком — чуть темнее, чуть новее.
— Ходили слухи… — тихо, почти шёпотом, заговорила Галина Петровна, озираясь по сторонам, будто стены могли подслушать. — О враче Круглове. Он за деньги… помогал бездетным парам. Вторых детей из двойни, о которых матери «не знали»… Времена были такие, тяжёлые. Но я помню пару… Фадеевы. Из Пролетарского района. Они приходили с вопросами, года через два. Очень беспокоились.
Квартира Фадеевых оказалась типичной «двушкой» в серой, обшарпанной панельной девятиэтажке. Дверь открыл Максим Андреевич, мужчина лет семидесяти шести, с тусклым, потухшим взглядом человека, который давно махнул на всё рукой.
— Мы заплатили врачу большие деньги, — рассказывал он, глядя не на неё, а в запылённое окно, за которым хмурилось небо. — Очень большие. Он сказал: «Ребёнок от студентки, которая не может его растить. Откажется». Девочку мы назвали Марией.
Он замолчал, потирая переносицу костлявыми пальцами.
— Маша выросла, зная, что она приёмная. Мы не скрывали. Но она… всегда чувствовала себя чужой. Искала своё происхождение. После смерти моей Ангелины, жены, совсем сникла. Потом… начала ходить к какому-то психотерапевту. Дорогому, в частный центр. А после того, как в новостях сказали про аварию… про жену этого самого терапевта… она стала вести себя странно. Возвращалась поздно, иногда вся насквозь мокрая. Говорила, что терапевт — единственный, кто её по-настоящему понимает.
Людмила слушала, и с каждым его словом воздух в крохотной гостиной становился гуще, тяжелее. Мария. Её дочь. Вторая дочь, украденная при рождении, выросшая в чужой семье с вечной, неутолимой тоской по какому-то своему, потерянному корню. И Вадим. Человек, убивший одну её дочь. Теперь он держал в своих руках другую. Манипулировал её болью, её поисками, превращал её в инструмент мести против матери, которую она никогда не знала.
— Вы знаете, где она сейчас живёт? — с трудом выдавила Людмила, чувствуя, как дрожит подбородок.
— Снимает комнату где-то… в Твери, в районе Южного. Точный адрес не знаю. Она уже давно с нами не общается.
Максим Андреевич покачал головой. В этом медленном движении была вся бесконечная усталость человека, который давно сдался, отступил перед непосильной тяжестью жизни.
— После смерти Ангелины… мы с ней почти не общаемся. Она меня винит. Говорит, что мы ей всю жизнь врали. А мы не врали, — его голос сорвался. — Мы просто не знали всей правды. Думали, что спасаем ребёнка от детдома, а оказалось… — он не договорил, только махнул рукой и отвернулся к окну, за которым бессильно качались на ветру голые, мокрые ветки тополя.
— Спасибо вам, — сказала Людмила, с трудом поднимаясь с колченогого стула. Голова кружилась от услышного. — За то, что рассказали.
— Вы её найдёте, — не вопросом, а утверждением произнёс старик, глядя на неё вдруг с какой-то робкой, тлеющей надеждой. — Может, если она узнает правду… от вас… может, тогда перестанет ненавидеть. Всех нас.
Той же ночью, раньше обычного, около одиннадцати, Людмила ещё не легла. Она сидела на кухне за столом, перебирая в руках старую, потрёпанную по углам фотографию. Настя в выпускном, с бантом. Она вглядывалась в эти черты, пытаясь найти в них хоть тень, хоть отблеск той женщины с записи. Искала сходство, которого, как она теперь знала, не могло не быть.
И тогда телефон зазвонил.
Она вздрогнула, хотя в глубине души ждала этого. Сняла трубку на втором гудке.
Голос в трубке звучал совсем иначе. Не отстранённо, не призрачно, а надломленно, по-живому, по-человечески измученно.
— Мама… я устала.
И в этом простом, страшном слове «мама», прозвучавшем впервые за всю её жизнь от этого голоса, было столько накопленной боли, невыплаканных слёз и тоски, что у Людмилы сердце сжалось так, что она едва не вскрикнула.
— Он… он заставляет меня приходить к тебе. Звонить. Пугать. Он говорит, что сказать. Учит фразы наизусть, заставляет повторять по десять раз, пока не зазвучит… «правильно». — Голос на другом конце срывался, проглатывая рыдания. — Говорит, что ты заслуживаешь страдать… потому что ты меня бросила.
— Кто он? — спросила Людмила, хотя уже знала ответ. Знала с той самой секунды, как вынула из-под корешка «Анны Карениной» исписанный листок. Знала всем своим материнским нутром.
— Тот… кто всегда при параде. Кто говорит красиво, а делает страшно. Тот, кто убедил меня, что я должна тебя ненавидеть.
— Послушай меня внимательно, — заговорила Людмила медленно, чётко, как когда-то говорила с испуганными первоклашками, которые путались в простых вещах от страха. — Я не бросала тебя. Никогда. Мне сказали, что родилась одна девочка. Одна, понимаешь? Я не знала, что вас было двое. Тебя… тебя украли. И продали. Как вещь. Я искала бы тебя всю жизнь, если бы знала, что ты существуешь!
Долгая, тяжёлая пауза повисла в трубке. Только потрескивание на старой линии и далёкое, едва слышное, прерывистое дыхание.
— Откуда мне знать… что ты не врёшь? — голос дрогнул, в нём слышалась не надежда, а последняя, отчаянная попытка не сорваться в пропасть. — Он тоже… он тоже говорил красиво. Говорил, что понимает меня, что хочет помочь найти правду.
— Приезжай ко мне, — сказала Людмила, и её собственный голос прозвучал твёрдо, как никогда. — Посмотри мне в глаза и реши сама, вру я или нет. Я покажу тебе документы из роддома. Покажу исправленную цифру в журнале. Ты взрослая женщина, ты сама всё поймёшь.
Снова молчание. А потом — короткий, сдавленный всхлип, который женщина на том конце уже не смогла сдержать.
— Ты… ты готова помочь мне разоблачить его? — спросила Людмила, затаив дыхание.
— Я боюсь, мама. — Голос дрогнул, и в нём зазвенели слёзы, которые она больше не пыталась скрывать. — Он страшный человек. Он говорит тихо, никогда не кричит… но от его слов хочется исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Но я… я устала плясать под его дудку. Достал уже из меня куклу делать.
После того разговора Людмила достала из комода старый, допотопный кнопочный телефон, который держала на чёрный день, и набрала сообщение. Пальцы не слушались, дрожали. Приходилось нажимать каждую кнопку по несколько раз, стирая ошибки.
«Вадим, приезжай завтра в 11. Хочу поговорить насчёт документов на дом. Устала одна. Может, ты и прав насчёт интерната.»
Она перечитала сообщение трижды, прежде чем нажать «отправить». И усмехнулась — горько, беззвучно. Надо же, какая из неё актриса на старости лет получилась.
Следующим вечером, около девяти, когда за окном уже сгустилась непроглядная, сырая темень, а фонарь на столбе отбрасывал на мокрый асфальт жёлтый, расплывчатый круг, Людмила вышла из ванной и направилась на кухню поставить чайник. И замерла на пороге, схватившись за дверной косяк, чтобы не упасть.
За столом, спиной к ней, сидела женщина.
Тёмные волосы, собранные в небрежный хвост. Серая куртка на плечах — та самая, немодная, которую Людмила видела в первую ночь за калиткой, когда думала, что окончательно сошла с ума. На столе стояли две чашки с чаем. От них ещё поднимался лёгкий, душистый пар. Женщина сама их заварила. Нашла, где заварка в жестяной банке с петухами, где чашки в буфете. Будто бывала здесь раньше. Будто это был и её дом тоже.
Женщина медленно, очень медленно обернулась.
Лицо… Лицо Насти. Те же высокие, чёткие скулы. Тот же разрез тёмных, глубоко посаженных глаз. Та же маленькая родинка над верхней губой, которую Настя в подростковом возрасте отчаянно хотела вывести, а потом смирилась и даже полюбила. Тот же овал.
Но выражение — другое. Не дочернее, не родное. Более настороженное, закрытое. Измученное. С тёмными синяками под глазами и горькой, не сходящей складкой в уголках рта.
"Нет, меня зовут не Настя", — сказала она тихо. И голос был тем самым голосом из телефонной трубки. Только теперь он звучал здесь, в её кухне, среди знакомых запахов чая и старого дерева, наполнял собой пространство, которое должно было быть для него родным. — Меня зовут Мария.
Людмила опустилась на стул напротив, потому что ноги отказались держать. Они молча смотрели друг на друга, мать и дочь, разлучённые по чужой злой воле с первой минуты жизни. В воздухе висели невысказанные годы, пустота, ложь и боль.
— Я знаю, — прошептала Людмила наконец, ловя дыхание. — Я была у Фадеевых. Максим Андреевич… рассказал.
Мария кивнула, обхватив чашку обеими руками, будто пытаясь согреться, хотя печка, которую Людмила с утра растопила, давно уже накалилась и отдавала сухое тепло. Она не смотрела на мать, её взгляд был прикован к тёмной поверхности чая.
— Мы с Настей… близнецы. Разлучённые при рождении, — слова выходили с трудом, будто она резала ими собственное нутро. — Меня продали Фадеевым. Они заплатили врачу. Я выросла… всю жизнь чувствуя, что чего-то не хватает. Что где-то есть часть меня, которую у меня отняли. Не понимала, почему. Потом, после смерти приёмной матери… начала ходить к Вадиму. Искала помощи, хотела разобраться в себе. А нашла ещё одного манипулятора. Только умнее и страшнее всех предыдущих.
— Он знал, — голос Людмилы охрип, и она откашлялась, пытаясь выдавить слова сквозь ком в горле. — С самого начала знал, кто ты?
— Не сразу. Но потом… сделал ДНК-тест. Взял волосы с Настиной расчёски, которую хранил у себя, сравнил с моими. Доказал родство. И тогда… тогда началось настоящее. — Мария подняла на неё глаза, и в них стоял ужас. — Он убедил меня, что ты… та, кто выбрал оставить одну дочь и отдать другую. Как бракованную вещь. Как щенка, которого топят, потому что слишком много в помёте. Я ненавидела тебя, понимаешь? Ненавидела женщину, которую никогда не видела. Поэтому согласилась на всё это. На звонки по ночам. На следы босых ног… На куклу.
— Куклу ты принесла на кладбище? — тихо спросила Людмила.
— Да. Он дал мне ключ от твоего дома. Не знаю, где взял. Может, у Насти когда-то был запасной. Я приходила, когда тебя не было, забирала вещи, которые он указывал. Он знал про эту куклу. Знал, что она значила для Насти.
Людмила медленно протянула руку через стол и накрыла ладонью руку Марии. Та была холодной, влажной от чая, с обкусанными до мяса ногтями.
— Дочка… — выдохнула Людмила, и собственный голос показался ей чужим, просящим, старым. — Я не знала. Клянусь тебе всем святым, памятью Насти, могилой мужа… я не знала, что вас было двое. Мне сказали: «Одна девочка». И я поверила. Потому что с чего бы врачам врать? Это не твоя вина. И не моя. Это их вина. Тех, кто украл тебя и продал.
Мария заплакала. Беззвучно, без всхлипов. Только слёзы покатились по её щекам густыми, тяжёлыми каплями, оставляя мокрые блестящие дорожки. Она не пыталась их вытирать.
— Он едет сюда, — сказала она наконец, справившись с голосом. — Сегодня ночью. Ты сама его позвала. И он… он не остановится, пока не заставит тебя замолчать. Я видела его глаза, когда он говорит о тебе. Там ничего нет, понимаешь? Пустота.
— Я знаю, — кивнула Людмила, и в её собственных глазах вспыхнула незнакомая, стальная твёрдость. — Я готова.
В 23:05 Людмила неотрывно следила за циферблатом старых часов. Их тиканье отмеряло последние секунды перед бурей.
Снаружи, за окном, послышался приглушённый рокот двигателя. Серебристая «Шкода» плавно остановилась у калитки, и свет фар на мгновение ослепительно выхватил из темноты мокрые доски крыльца и запотевшее стекло веранды.
Мария, как и договорились, исчезла в соседней комнате, за плотной дверью. А на верхней полке книжного шкафа, аккуратно задвинутый за том энциклопедии, лежал старый смартфон. Тот самый, который Денис в больнице, стиснув зубы от боли, настроил на непрерывную запись и передал ей со словами: «Только доказательства, тёть Люд. Только они».
Вадим вошёл. В том самом сером пальто, с кожаной папкой в руке. Он принёс с собой запах дорогого, холодного парфюма — того самого, который Людмила когда-то считала признаком утончённости, а теперь от одного его шлейфа её мутило.
— Людмила Васильевна, — он поцеловал её в щёку, как делал всегда, и улыбнулся. Той самой, безупречно заботливой улыбкой, которой он одаривал всех на семейных торжествах. — Рад, что вы одумались. Я привёз документы, как вы просили.
Он разложил на столе бумаги. Много бумаг. Доверенности, договоры, какие-то акты. Мелкий, убористый шрифт, который она не смогла бы разобрать даже в очках. Да и с очками вряд ли бы поняла суть этих юридических сетей.
— Вот здесь подпишите, — он протянул дорогую шариковую ручку. — И здесь. Это просто формальности. Чтобы я мог помогать вам с домом и с документами. Вам же тяжело одной.
— Я была в роддоме, — сказала Людмила вместо ответа, не глядя на ручку. — Видела исправленные записи в журнале. Встречалась с Фадеевым. Знаю о тайных записях терапевтических сессий в твоём кабинете. Знаю о пациентке… которая похожа на Настю как две капли воды.
Лицо Вадима дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды. Но голос остался прежним — ровным, бархатистым, профессионально-успокаивающим.
— Людмила Васильевна, вам нужна помощь. Вы сами не понимаете, что говорите. Это всё ваш племянник вас накрутил. Он зарабатывает на сенсациях, выдумывает истории для своего канала.
— Я знаю, что авария была не случайной, — продолжила она, не отводя от него взгляда. В её голосе не дрогнула ни одна нота. — Подушка безопасности не сработала. Тормоза отказали. Эксперт написал про «нехарактерный характер следов торможения»… но расследование закрыли. Потому что ты всё оформил сам.
Вадим перестал улыбаться.
Не сразу. Не рывком. Улыбка сползала с его лица медленно, как маска, размокающая под дождём. И под ней обнаружилось другое выражение. Холодное, пустое, лишённое всякой игры.
— Ну и что? — спросил он тихо, откинувшись на спинку стула. Он смотрел на неё теперь не как на родственницу, а как на объект, на проблему, которую нужно устранить. — Кто вам поверит? Выжившая из ума старуха из деревни, которой звонит по ночам мёртвая дочь. Да вас в психушку определят раньше, чем вы рот откроете.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, хотя ответ уже горел у неё на языке кислотой. Хотела услышать это сама. Хотела, чтобы холодный глаз смартфона на полке запечатлел каждое слово, каждый оттенок этого голоса.
— Она собиралась меня уничтожить, — произнёс он спокойно, будто объясняя теорему. — Узнала про Лену, мою пациентку. С которой у меня были… отношения. Собиралась написать жалобу в Министерство здравоохранения, в комиссию по этике. Вы понимаете, что это значит? Конец карьере. Конец репутации. Конец всему, что я строил двадцать лет. Тормоза можно ослабить так, что они откажут не сразу, а через несколько километров. Подушку отключить, если знать, какой разъём выдернуть. Гололёд и трасса сделали остальное.
Он достал из внутреннего кармана пальто шприц с прозрачной, маслянистой жидкостью и положил его на стол между ними. Предмет лег почти бесшумно, но звук его падения отозвался в ушах Людмилы оглушительным грохотом.
— Это просто успокоительное. Ничего страшного. Вы уснёте крепким сном, а утром соседи найдут вас в невменяемом состоянии. Растерянную. Не помнящую, кто вы и где находитесь. Врачи подтвердят деменцию. Благо, симптомы… уже есть. Никто не поверит ни одному вашему слову. Даже если вы их вспомните.
Он поднялся, его тень накрыла стол. Пальцы обхватили шприц.
И в этот миг дверь соседней комнаты распахнулась с таким грохотом, что задребезжали стекла в серванте.
— Нет!
Мария бросилась вперёд, стремительная, как тень, и встала между ним и Людмилой, широко расставив руки, как щит. Вадим замер. И впервые за весь вечер на его отполированном, холодном лице появилось что-то похожее на настоящую эмоцию. Удивление, растерянность, а затем — ядовитая, бешеная ярость.
— Машенька, — голос его стал сиплым, опасным. — Ты что здесь делаешь? Мы же договаривались.
— Я тебе больше не кукла, — выдохнула она. И голос её не дрожал. Он звучал низко, горько, но твёрдо. — Не буду делать то, что ты говоришь. Это моя мать, понимаешь? Моя настоящая мать. Которую ты заставлял меня ненавидеть.
Людмила не стала ждать, чем закончится этот разговор. Её взгляд метнулся к стене у плиты. Чугунная сковородка, та самая, тяжёлая, как грех, доставшаяся ещё от её матери. «Ей и убить можно», — шутил покойный муж, когда она махала ею, как мячом. Она сорвала её с гвоздя, ощутив ладонью шершавость деревянной ручки, холодный вес чугуна. Размахнулась, вложив в удар всю силу, какая ещё оставалась в её старом теле, всю ярость, копившуюся четыре долгих года, всю материнскую боль.
Глухой, влажный стук. Вадим ахнул, его глаза округлились от непонимания. Он пошатнулся, ударился виском о острый угол стола и рухнул на пол, где и остался лежать, постанывая и судорожно зажимая рукой рассечённую кожу.
Крик, стук, грохот — в деревне, где всё на виду, этого было достаточно. Николай Степанович, который и правда видел и слышал всё, прибежал через пять минут, запыхавшийся, в растёгнутой телогрейке. Он и вызвал полицию.
Денис приехал из больницы на такси, ковыляя на костылях, несмотря на гипс, и с ним — его приятель из следственного, молодой капитан с умными, усталыми глазами. Аудиозапись со смартфона, чёткое, леденящее душу признание Вадима о саботаже тормозов, о подушке безопасности, о манипуляциях — прослушали прямо на кухне, при свете той же лампы, под которой он разложил свои бумаги.
— Для возбуждения дела этого хватит, — сказал капитан, вытирая лицо ладонью. — Но это только начало. Будет техническая экспертиза машины, если что-то сохранилось на штрафстоянке. Допросы. Очные ставки. Проверка записей из клиники. Месяца на три-четыре работы, не меньше. Но с такой записью и показаниями свидетелей… шансы есть.
В последующие месяцы, когда отшумели первые, самые жаркие допросы и очные ставки, когда независимые эксперты, наконец, подтвердили следы постороннего вмешательства в тормозную систему разбитой «Солярис», а имя Вадима Ермакова перекочевало из скандальной колонки в «Тверской жизни» на первые полосы федеральных новостей, в доме Людмилы стала происходить тихая, почти незаметная революция.
Мария стала частой гостьей. Сначала приезжала на выходные, робко, с небольшим рюкзачком. Потом оставалась на неделю. А однажды весенним утром она привезла две сумки и робко спросила: «Можно я побуду подольше?» Комнату, которую Людмила всегда мысленно называла «Настина», теперь она вслух, с лёгким сердцем, стала называть «твоя».
Их отношения складывались не сразу. Слишком много боли стояло между ними, слишком много лет разлуки и отравляющей лжи. Иногда Людмила, не глядя, звала её «Настенькой» и тут же осекалась, замечая, как дёргается уголок губ дочери и тень на секунду заволакивает её глаза. Иногда Мария смотрела на неё с тем самым, въевшимся в подкорку недоверием, которое годами культивировал в ней Вадим. Но они учились. День за днём. Молча сидели за одним столом. Вместе мыли посуду. Сначала в тишине, потом — обмениваясь редкими фразами, а потом — разговаривая.
Однажды осенью, когда воздух уже пахнул прелыми листьями и дымком, они вместе поехали на кладбище. Долго стояли перед чёрным гранитом, молчали, слушая, как ветер шуршит в берёзах. Потом Мария положила к подножию памятника пучок ярко-алых астр и тихо, так, что услышала только Людмила и, наверное, та, что лежала под камнем, сказала:
— Привет. Я твоя сестра. Спасибо тебе. Без тебя… я бы никогда не нашла маму.
Зимой, когда Вадим ожидал суда в камере СИЗО, а жизнь понемногу обретала новые, непривычные очертания, Людмила проснулась среди ночи. Посмотрела на будильник: 00:58. Раньше её бы пронзил ледяной укол страха. Теперь она лишь накинула халат и вышла в коридор. Телефон в зале молчал. Из-за двери комнаты Марии доносился приглушённый, счастливый смех — дочь смотрела что-то смешное на планшете.
На серванте, рядом с вечно улыбающейся Настей в выпускном платье, теперь стояла и фотография Марии. Не такая парадная, более живая, с той самой горьковатой складкой у рта, которая, как заметила Людмила, в последнее время стала появляться всё реже.
Старые часы, те самые, с латунным маятником, глухо и веско отбили один-единственный удар. Затем воцарилась тишина, густая, но уже не пугающая.
— Опять ночи, — пробормотала Людмила себе под нос. — А я уже и не боюсь.
Она мягко приоткрыла дверь в комнату дочери. Мария уже спала, свернувшись калачиком под одеялом, одной рукой подложив ладонь под щёку, совсем как в детстве. Её дыхание было ровным и спокойным.
— Спокойной ночи, дочка, — прошептала Людмила, едва слышно.
И возвращаясь к себе, под мерный скрип половиц, она думала, что когда-нибудь, не скоро, но обязательно, она расскажет Марии про их с Настей тайное заклинание. Про счёт до пяти. И они будут считать вместе. Не от страха, а просто так. На всякий случай. Чтобы знать, что они — своя крепость. Своя, нерушимая семья.