Марина смотрела на экран телефона, и буквы расплывались перед глазами. Сообщение от младшей сестры, Алины, висело в чате уже десять минут, но смысл никак не желал укладываться в голове.
«Мы пригласили на день рождения только вас с Игорем, а зачем вы хотите родителей с собой брать? Не надо, — писала Алина, добавив в конце холодный смайлик-цветочек. — Будет молодежная компания, формат фуршета, папе с мамой будет неудобно. Да и места в новой квартире не так много».
Марина медленно опустилась на табуретку в своей тесной, но уютной кухне, где пахло свежезаваренным чаем и домашним печеньем. Сквозь окно она видела, как во дворе отец, ворча под нос, пытается завести старенькую «Ниву», чтобы ехать на дачу. Мама в это время наверняка уже паковала сумки с домашними заготовками — она так мечтала привезти Алиночке свои фирменные маринованные грибы и пирог с брусникой.
— О чем задумалась? — в кухню зашел Игорь, муж Марины. Он приобнял ее за плечи, заглядывая в телефон. Его брови поползли вверх. — Это что, серьезно? Алина запрещает родителям приходить на свой тридцатилетний юбилей?
— Она не запрещает, — тихо ответила Марина, хотя голос ее дрогнул. — Она «советует». Говорит, формат не тот.
— Формат? — Игорь усмехнулся, отходя к чайнику. — Формат у нее теперь один — «дорого-богато». После того как она вышла за своего Марка и переехала в этот элитный жилой комплекс, мы для нее стали чем-то вроде старой мебели, которую стыдно показать гостям. Но родители… Марина, это же мать и отец. Они ей на первый взнос за ту, первую квартиру, пять лет копили, во всем себе отказывали!
Марина промолчала. Она знала, что Игорь прав, но защищать сестру было ее многолетней привычкой. Алина всегда была «младшенькой», «талантливой», «тонкой натурой». Ей прощали капризы в детстве, ей покупали лучшие платья, пока Марина донашивала старые куртки. И вот теперь эта «тонкая натура» стеснялась собственных родителей перед друзьями своего успешного мужа.
Вечером Марина заехала к родителям. В квартире пахло лекарствами и старыми книгами — тот самый запах детства, который всегда успокаивал.
— Мариночка! — мама, Вера Степановна, суетилась в прихожей. — А я вот платье достала, то самое, темно-синее. Думаю, на юбилей к Алиночке надену. Папа туфли почистил. Мы уже и подарок присмотрели — сервиз из костяного фарфора, Алина когда-то говорила, что хочет.
Марине стало физически больно. Она смотрела на натруженные руки матери, на ее сияющие глаза — мама так редко куда-то выбиралась, и этот юбилей был для нее событием года.
— Мам, понимаешь… — Марина замялась, делая вид, что разглядывает корешки книг на полке. — Алина звонила. Там такая ситуация… В общем, они решили устроить вечеринку в современном стиле. Там не будет посиделок за столом. Все будут стоять, музыка громкая, молодежь. Она переживает, что вам с папой будет тяжело весь вечер на ногах, да и поговорить будет не с кем.
Вера Степановна замерла с платьем в руках. Тишина в комнате стала густой и липкой.
— Не с кем поговорить? — подал голос отец из кресла, не отрываясь от газеты, хотя Марина видела, как дрогнули его пальцы. — Родная дочь считает, что нам с матерью не о чем поговорить с ее гостями?
— Пап, нет, она просто… — Марина пыталась подобрать слова, но они рассыпались.
— Мы всё поняли, дочка, — тихо сказала Вера Степановна, аккуратно складывая платье обратно в шкаф. — Действительно, что нам там делать. Старые мы уже для «фуршетов». Передай Алиночке наши поздравления. Подарок… подарок через тебя передадим.
Марина вышла от родителей с чувством, будто она совершила преступление. Гнев на сестру закипал внутри, как кипяток в закрытом котле. Она набрала номер Алины, едва сев в машину.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — почти крикнула Марина, когда сестра ответила томным «Алло».
— Ой, Марин, не начинай, — Алина вздохнула на том конце провода. — Я знала, что ты устроишь драму. Но пойми, Марк пригласил своих партнеров, там будут очень влиятельные люди. Мои родители — чудесные, но ты сама знаешь папу: он начнет рассказывать свои истории про завод или поучать всех, как правильно сажать картошку. А мама со своим пирогом? Это просто неуместно! Я хочу, чтобы всё было идеально. Это мой день.
— Твой день? — Марина крепче сжала руль. — Алина, это день, когда они дали тебе жизнь. И они — единственные люди, которые будут любить тебя, даже если твой Марк завтра найдет себе другую «идеальную» жену.
— Не смей мне угрожать! — вспыхнула Алина. — Если вы с Игорем не хотите приходить без них — дело ваше. Обижайтесь, сколько хотите. Но я имею право на тот праздник, который хочу я!
Алина бросила трубку. Марина сидела в темноте, глядя на светящиеся окна родительской квартиры. В голове зрел план. Она не собиралась устраивать скандал на самом празднике, нет. Но она решила, что этот день рождения сестра запомнит навсегда.
Марина открыла ноутбук и начала искать информацию. Если Алина хочет «идеальный» праздник с «идеальными» людьми, она его получит. Но у каждой медали есть обратная сторона, и Марина знала, на какую болевую точку нажать. Она вспомнила об одном человеке из прошлого их семьи, о котором Алина предпочла бы забыть навсегда, особенно перед своим статусным мужем.
Подготовка к юбилею Алины шла с размахом, достойным королевской семьи. В социальных сетях сестра ежедневно публиковала сторис: вот она выбирает флористические композиции из редких черных орхидей, вот дегустирует крошечные канапе с трюфельным муссом, вот примеряет платье от именитого дизайнера, цена которого равнялась годовой зарплате их отца.
Марина наблюдала за этим парадом тщеславия с холодным спокойствием. Внутри неё больше не было слез, только твердая решимость. Она знала, что Алина не просто стесняется родителей — она строит новую личность, в которой нет места «простому» происхождению.
В субботу, за три дня до торжества, Марина отправилась в старый район города. Туда, где среди серых пятиэтажек и разбитых тротуаров доживала свой век их тетка по отцовской линии — Лидия Петровна. О ней в семье старались не вспоминать. Когда-то, много лет назад, Лидия была «черной овцой»: шумная, резкая, с хриплым смехом и привычкой говорить правду в глаза, невзирая на чины. Алина её панически боялась и презирала одновременно. Именно Лидия когда-то в сердцах сказала юной Алине: «Ты, девка, личиком бела, да душой мелка. Смотри, как бы лакированные туфельки не зажали сердце».
Лидия Петровна открыла дверь, обдав Марину запахом крепкого табака и дешевого одеколона.
— О, принесла нелегкая, — прохрипела она, но в глазах мелькнула искорка тепла. — Заходи, племяшка. Чай пить не будем, у меня что покрепче найдется.
— Мне нужна твоя помощь, теть Лид, — Марина прошла в загроможденную комнату. — У Алины тридцать лет. Она пригласила «высший свет», а родителей попросила не приходить. Сказала — не тот формат.
Лидия Петровна замерла, медленно опуская на стол потемневшую от времени кружку. Её лицо превратилось в суровую маску.
— Не тот формат, значит? — она издала короткий, сухой смешок. — Выросла куколка. Забыла, как я её в детстве от ангины отпаивала и как отец её на закорках в больницу нес пять километров, когда скорая не ехала?
— Забыла. Она теперь жена Марка Левицкого. У них там всё «элитно».
— И что ты задумала? — Лидия прищурилась.
Марина выложила на стол пригласительный билет — дубликат, который она распечатала на дорогой бумаге, полностью скопировав оригинал Алины.
— Я хочу, чтобы на этом празднике был человек, который напомнит всем гостям, откуда растут корни нашей «принцессы». И у меня есть еще кое-что…
Марина достала из сумки старый семейный альбом. Там была фотография: молодая мама, папа в рабочей спецовке и маленькая Алина, чумазая, со смешными бантами, на фоне их первой развалюхи-дачи. Но главное было не в фото. За подкладкой альбома Марина нашла письмо — старую расписку, которую Алина когда-то дала отцу, пообещав вернуть деньги за ту самую квартиру, которую он ей купил.
— Она думает, что всё купила и всё забыла, — тихо сказала Марина. — Но праздник должен быть честным.
День юбилея наступил. К жилому комплексу «Панорама» один за другим подъезжали представительские автомобили. Гости в смокингах и вечерних платьях проходили через охрану, попадая в мир роскоши, зеркал и шампанского.
Алина выглядела ослепительно. Платье цвета «брызги шампанского» облегало её стройную фигуру, а на шее сияло колье — подарок мужа. Марк, высокий и статный мужчина с холодным взглядом, стоял рядом, принимая поздравления.
— Дорогая, всё просто идеально, — шепнул он ей на ухо. — Твои друзья выглядят прилично, никакой провинциальности. Я рад, что ты прислушалась ко мне насчет списка гостей.
Алина улыбнулась, хотя в глубине души кольнуло неприятное чувство. Она мельком взглянула на вход, надеясь и одновременно боясь увидеть Марину. Сестра пришла позже всех. Она была в простом черном платье, без дорогих украшений, но с такой прямой спиной, что на неё невольно оборачивались.
— Марина! — Алина подошла к ней, натянуто улыбаясь. — Рада, что ты передумала. А где Игорь?
— Игорь задерживается, — спокойно ответила Марина. — Он привезет… особенный подарок.
— Подарок? Надеюсь, это не сервиз, о котором ты заикалась? — Алина понизила голос. — Тут люди из министерства, Марин. Пожалуйста, не позорь меня.
— Не волнуйся, Алина. Этот вечер ты запомнишь как самый яркий момент своей новой жизни.
Гости разбились на группы, официанты бесшумно скользили между ними. Играла лаунж-музыка. Марк представлял жену своим бизнес-партнерам.
— Моя Алина — из старинного рода, — с легким пафосом говорил он толстому господину в очках. — У её предков были земли в Сибири, воспитание в лучших традициях.
Алина благосклонно кивала, боясь даже вздохнуть. Она так долго лгала Марку о своем прошлом, создавая образ «девушки из хорошей семьи», чьи родители живут в уединении в Европе, что сама почти поверила в это.
Внезапно музыка стихла. Возле входа возник шум. Охранник пытался кого-то не пустить, но его рука была грубо отброшена.
— Ты на кого руку поднимаешь, малец? — раздался громовой голос, от которого у Алины похолодели кончики пальцев. — Я к племяннице пришла! Родная кровь, понимаешь?
В зал вошла Лидия Петровна. На ней был поношенный бархатный пиджак ярко-красного цвета, на шее — бусы из крупного янтаря, а на ногах — старые, но начищенные ботинки. Она выглядела как инопланетянин в этом стерильном мире гламура. За ней шел Игорь, неся в руках огромный, накрытый полотенцем поднос.
Зал замер. Марк нахмурился, глядя на жену.
— Алина? Кто это?
Лидия Петровна, не дожидаясь приглашения, направилась прямо к имениннице. Гости расступались перед ней, как перед ледоколом.
— Ну, здравствуй, именинница! — Лидия подошла вплотную, обдав Алину запахом валерьянки и табака. — Что же ты, деточка, адрес забыла прислать? Благо, Маринка подсказала. А то как же — тридцать лет, а родной тетки нет за столом. Не по-людски это.
Алина открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни слова. Её «идеальный» мир начал покрываться трещинами.
— Это… это недоразумение, — пролепетала она, чувствуя на себе взгляды десятков людей.
— Какое же недоразумение? — Лидия Петровна обернулась к Марку. — А ты, стало быть, муж? Приятно познакомиться, Марк. Я — Лидия, родная сестра отца Алиночки. Того самого, что сорок лет на заводе в горячем цеху отпахал, чтобы дочка в люди выбилась. А где он, кстати? И Верка где? Что-то я их не вижу среди этих… расфуфыренных.
Марк медленно повернулся к Алине. Его взгляд стал острым и холодным, как хирургический скальпель.
— Старинный род из Сибири? — тихо спросил он. — Горячий цех?
В этот момент Марина сделала шаг вперед. Она держала в руках тот самый альбом.
— Алина просто очень скромная, Марк, — голос Марины звучал отчетливо в полной тишине. — Она так хотела устроить сюрприз, что даже побоялась пригласить родителей, чтобы не смущать их такой роскошью. Но мы решили, что семья — это главное. Игорь, открывай.
Игорь снял полотенце с подноса. На нем лежал огромный, кривоватый, но пахнущий на весь зал детством пирог с брусникой. Рядом стояла банка тех самых маринованных грибов.
— Мама пекла всю ночь, — добавила Марина, глядя сестре прямо в глаза. — Она думала, ты просто забыла приглашение отправить. Она так тебя любит, Алин. Настолько, что даже сейчас, сидя дома в слезах, запретила папе звонить тебе и портить праздник.
Гости начали шептаться. Кто-то хихикнул, кто-то с интересом разглядывал пирог. Алина чувствовала, как по спине стекает ледяной пот. Она посмотрела на мужа, ища поддержки, но Марк отступил на шаг, словно она была заражена чем-то постыдным. Для него имидж был важнее всего, и сейчас этот имидж рушился на глазах у его партнеров.
— Уберите это, — прошипела Алина, теряя самообладание. — Убирайтесь отсюда все! Марина, я тебя ненавижу!
— За что, сестренка? — Марина горько улыбнулась. — За то, что принесла тебе частичку дома? Или за то, что помешала тебе окончательно предать тех, кто отдал тебе всё?
Но это было только начало. Марина знала, что главный удар еще впереди. Она открыла альбом на странице с распиской и сделала вид, что просто перелистывает фото.
— Ой, смотри, Марк, какая Алина тут смешная. Это они в своей старой коммуналке…
Марк выхватил альбом из рук Марины. Его взгляд упал на бумагу, прикрепленную к форзацу. Он начал читать, и его лицо начало наливаться краской.
Марк читал пожелтевший листок, и тишина в зале стала практически осязаемой. Официанты замерли с подносами, а гости, еще минуту назад обсуждавшие курсы акций и котировки, теперь жадно ловили каждое изменение в лице хозяина дома.
— «Я, Алина Петрова, обязуюсь вернуть отцу, Петру Сергеевичу Петрову, сумму в размере...» — Марк читал вслух, медленно и раздельно, словно пробовал каждое слово на вкус. — «...взятую им в кредит под залог гаража и дачи для оплаты моего обучения и первого взноса за квартиру».
Он поднял глаза на жену. Алина стояла, прижав ладони к пылающим щекам. Её идеальная прическа слегка растрепалась, а в глазах застыл ужас загнанного зверька.
— Значит, «наследство от бабушки-дворянки», о котором ты мне пела два года, — это заложенный гараж твоего отца-работяги? — голос Марка упал до ледяного шепота. — Алина, дело даже не в деньгах. Дело в том, что ты построила наши отношения на тотальном, дешевом вранье. Ты создала декорации, в которые я, как дурак, поверил.
— Марк, я просто... я хотела соответствовать тебе! — выкрикнула Алина, и её голос сорвался на визг. — Ты бы даже не посмотрел на меня, узнай ты, что я из хрущевки в промышленном районе! Тебе нужны были только статус и красивая картинка!
— Мне нужна была жена, а не актриса погорелого театра, — отрезал Марк. Он повернулся к гостям, которые поспешно отводили взгляды. — Прошу прощения, господа. Вечер окончен. Мой помощник вызовет вам такси.
Лидия Петровна тем временем, ничуть не смутившись, подошла к столу с закусками, взяла шпажку с черной икрой и внимательно её осмотрела.
— Маловато будет, — констатировала она. — У нас в столовке на заводе порции и то солиднее были. Зато пирог Веркин — это вещь. Зря ты, Алинка, нос воротишь. На трюфелях этих далеко не уедешь, когда душа пустая.
Марина видела, как сестра медленно оседает на дорогой диван из белой кожи. Гнев, который вел Марину всё это время, внезапно сменился странным чувством — смесью жалости и опустошения. Она добилась своего: маска сорвана, правда выплеснулась наружу. Но принесло ли это облегчение?
Гости начали поспешно расходиться. Элитная квартира пустела, оставляя после себя запах дорогого парфюма и горький привкус скандала. Марк ушел в кабинет, громко хлопнув дверью.
— Ну что, посмотрели на «высший свет»? — Игорь подошел к жене и тихо взял её за руку. — Поехали домой, Марин. Нам здесь больше делать нечего.
— Подожди, — Марина подошла к сестре. Алина сидела неподвижно, глядя в одну точку. Тушь под глазами размазалась, и теперь она выглядела не как светская львица, а как та самая маленькая напуганная девочка, которой Марина когда-то завязывала банты.
— Зачем ты это сделала? — тихо спросила Алина, не поднимая головы. — Ты разрушила мою жизнь. Тебе стало легче?
— Твою жизнь разрушила не я, а твоё желание вычеркнуть из неё тех, кто тебя вырастил, — ответила Марина. — Ты ведь даже не спросила, как папа себя чувствует. А у него после твоего последнего звонка давление под двести подскочило. Он всё равно собирался ехать, Алина. Он купил тебе эти дурацкие розы, которые ты любила в десять лет. Они сейчас стоят у них в ведре на кухне. Знаешь, почему? Потому что они «не того формата».
Алина закрыла лицо руками и наконец зарыдала — не картинно, как в кино, а навзрыд, с икотой, захлебываясь обидой на весь мир и на саму себя.
— Уходи, — прохрипела она. — Уходи, я тебя ненавижу.
Марина вздохнула и положила на стол ключи от родительской квартиры.
— Это ключи от дома, где тебя всегда ждут. Даже такую. Даже если Марк тебя выставит завтра на улицу. Помни об этом, когда закончишь плакать.
Когда Марина и Игорь вышли на улицу, ночной воздух показался им необычайно свежим.
— Как думаешь, она поедет к ним? — спросил Игорь, открывая дверцу машины.
— Не знаю, — честно призналась Марина. — Иногда, чтобы человек что-то понял, ему нужно потерять всё. Свой фальшивый рай она только что потеряла. Теперь вопрос — захочет ли она вернуть себе настоящую семью.
Они ехали по ночному городу, мимо сияющих витрин и темных парков. Марина думала о родителях. Они сейчас, наверное, пьют чай на своей маленькой кухне, стараясь не смотреть на телефон. Они не знают о том, что произошло в элитном комплексе «Панорама». Для них этот вечер был проигранным сражением за любовь младшей дочери.
Но когда Марина зашла в квартиру родителей, она увидела неожиданную картину. Отец спал в кресле перед телевизором, а мать сидела у окна. На столе стоял тот самый веник алых роз — яркое пятно на фоне старых обоев.
— Мам, почему ты не спишь? — Марина присела рядом.
— Сердце не на месте, дочка, — Вера Степановна погладила Марину по руке. — Чувствую, что Алиночке плохо. Знаешь, она ведь когда маленькая была, всегда пряталась, если что-то натворит. Забьется в угол и молчит. А мне кажется — она и сейчас так. Заперлась в своей этой красивой жизни и плачет.
Марина промолчала. Ей не хотелось рассказывать матери о безобразной сцене, о криках Марка и о позоре перед гостями.
— Она взрослая, мам. Сама разберется.
— Взрослая-то взрослая, а глупая, — вздохнула мать. — Счастье ведь не в форматах, Маришка. Счастье в том, чтобы было кому грибов маринованных принести и знать, что тебе за это не стыдно.
Ближе к двум часам ночи, когда Марина уже собиралась уезжать домой, в дверь позвонили. Звонок был длинным, прерывистым, словно кто-то опирался на кнопку всем телом.
Марина вздрогнула. Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке, прислонившись к стене, стояла Алина. В одном туфле, с размазанным макияжем и в накинутом поверх вечернего платья чужом мужском пиджаке. В руках она сжимала тот самый пирог, который Марина оставила на праздничном столе.
Марина медленно открыла дверь.
— Он выгнал меня, — прошептала Алина, поднимая на сестру глаза, полные слез. — Сказал, что подает на развод. Что я обманщица и позорище. Марин... я кусок пирога съела. Прямо в такси. Он такой вкусный...
Из комнаты вышла Вера Степановна. Она увидела младшую дочь, вскрикнула и бросилась к ней, раскрывая объятия.
— Девочка моя! Маленькая моя! — причитала мать, прижимая к себе Алину. — Ну что ты, ну всё же хорошо. Дома ты, дома...
Марина стояла в стороне, глядя, как отец, проснувшийся от шума, неуклюже пытается обнять их обеих своими огромными, заскорузлыми руками. Сцена была почти канонической для мелодрамы, но Марина не чувствовала фальши.
Она поняла, что её план сработал даже лучше, чем она ожидала. Она не просто наказала сестру. Она вернула её в реальность. Жестоко? Да. Но в этом мире за всё нужно платить — и за предательство, и за прощение.
Прошел год. Жизнь, которая когда-то казалась Алине монолитной и незыблемой, как гранитные плиты в холле её элитного дома, рассыпалась в прах за считанные недели после того злополучного дня рождения.
Развод с Марком был быстрым и сухим. Он не стал устраивать публичных скандалов — его адвокаты просто предъявили брачный контракт, условия которого Алина в свое время подписала не глядя, ослепленная блеском бриллиантов. Она вышла из его жизни почти так же, как вошла: с одним чемоданом личных вещей и осознанием того, что её «старинный род» и «европейское воспитание» больше не купят ей входной билет в мир роскоши.
Поначалу она жила у родителей. Первые месяцы были самыми тяжелыми. Алина часами сидела в своей старой детской комнате, глядя на выцветшие обои, и прислушивалась к звукам из кухни: шарканью папиных тапочек, звону посуды, тихому бормотанию телевизора. Ей казалось, что она попала в петлю времени. Весь её столичный лоск сошел, как загар после отпуска, оставив после себя бледную, растерянную женщину, которая не знала, как жить дальше без личного водителя и кредитных карт с неограниченным лимитом.
Марина наблюдала за сестрой со стороны. Она не лезла с советами и не напоминала о прошлом. Иногда ей было невыносимо жаль Алину, а иногда она ловила себя на мысли, что эта «терапия реальностью» была просто необходима.
— Она устроилась на работу, — сказала как-то Марина Игорю за ужином. — В небольшое рекламное агентство. Рядовым менеджером. Получает копейки по сравнению с тем, что тратила раньше на один поход в салон красоты.
— И как она? — спросил Игорь.
— Знаешь, она изменилась. Перестала носить этот свой вечный «идеальный» макияж. Стала проще. Вчера видела, как она помогала отцу в гараже — подавала ключи, пока он перебирал движок своей «Нивы». Даже не поморщилась, когда руки в масле испачкала.
Но настоящий перелом случился в один из дождливых осенних вечеров. Семья собралась у родителей на годовщину свадьбы Веры Степановны и Петра Сергеевича. Сорок лет вместе — «рубиновая свадьба».
Алина пришла последней. Она была в простом вязаном свитере и джинсах, с коротким каре вместо длинных наращенных локонов. В руках она несла небольшой сверток.
— Это вам, — тихо сказала она, протягивая родителям конверт и небольшую коробочку.
В коробочке лежал тот самый сервиз из костяного фарфора, о котором когда-то мечтала мама. А в конверте — деньги. Сумма, ровно соответствующая первому взносу по той самой старой расписке, с учетом инфляции за все эти годы.
— Алина, дочка, не надо... — начала было Вера Степановна, но Алина твердо покачала head.
— Надо, мам. Это не просто деньги. Это мой долг перед собой. Я долго думала, что успех — это когда тебе завидуют. Оказалось, успех — это когда тебе не стыдно смотреть в зеркало. Папа, прости меня за всё. За гараж, за дачу... за моё высокомерие.
Петр Сергеевич, который за этот год как-то сразу осунулся и поседел, подошел к дочери и крепко обнял её.
— Ладно тебе, Алинка. Главное — дома ты. А остальное — пыль.
Вечер прошел на удивление тепло. Не было натянутых улыбок, не было страха сказать «что-то не то». Лидия Петровна, пришедшая в своем неизменном красном пиджаке, на этот раз даже не язвила. Она принесла бутылку домашней наливки и тост за то, чтобы «корни были крепкими, а крона — честной».
Когда гости начали расходиться, Марина и Алина столкнулись в прихожей.
— Поговорим? — спросила Алина.
Они вышли на балкон. С пятого этажа открывался вид на спальный район: огни окон, редкие машины, мокрый асфальт.
— Ты ведь тогда специально всё это подстроила, да? — спросила Алина, глядя на город. — Тетя Лида, альбом, пирог... Ты знала, что Марк этого не перенесет.
Марина помедлила, прежде чем ответить.
— Знала. Я хотела сорвать пластырь одним рывком. Если бы я просто поговорила с тобой, ты бы меня не услышала. Ты была слишком глубоко в своем коконе из лжи.
— Было больно, — Алина горько усмехнулась. — Я тебя ненавидела в ту ночь. И еще полгода после. Думала, что ты просто завидуешь моему богатству. А потом... когда я осталась одна в пустой квартире, которую Марк снимал для меня на время развода, я поняла одну вещь. Мне никто не позвонил. Ни один из тех «влиятельных друзей», для которых я так старалась быть идеальной. Только мама присылала сообщения: «Как ты, деточка? Поела ли?».
Алина повернулась к сестре. В свете фонаря её глаза блестели от слез, но это были уже другие слезы — очищающие.
— Я ведь правда стеснялась их, Марин. Мне казалось, что если Марк увидит папины мозоли или услышит, как мама охает над ценами в магазине, он поймет, что я «второго сорта». А в итоге оказалось, что «второго сорта» была я сама, потому что предала самых близких.
— Мы все совершаем ошибки, — Марина приобняла сестру за плечи. — Главное, что ты нашла дорогу обратно.
— Знаешь, — Алина вытерла глаза, — я вчера видела Марка. Случайно, в торговом центре. Он был с новой девушкой. Такая же, какой была я год назад — идеальная кожа, идеальный взгляд, идеальная пустота в глазах. Он прошел мимо и даже не узнал меня. И знаешь, что я почувствовала?
— Что?
— Огромное облегчение. Словно я сбросила с плеч тяжелый панцирь, который мешал мне дышать. Теперь я просто Алина Петрова. Дочь рабочего и учительницы. И мне, черт возьми, это нравится.
Через месяц Алина съехала от родителей в небольшую съемную студию. Она начала жизнь с нуля, но на этот раз фундамент был настоящим. Она часто заезжала к Марине, возилась с её детьми, и они вместе пекли те самые пироги с брусникой, которые когда-то казались ей символом «провинциального позора».
Жизнь не стала сказкой — были и финансовые трудности, и усталость, и одинокие вечера. Но теперь, когда Алина звонила родителям, она больше не врала о «приемах в министерстве». Она рассказывала о своих маленьких победах на работе, о новой прочитанной книге и о том, что в выходные они обязательно поедут все вместе на дачу — на ту самую старую дачу, которую папа когда-то заложил ради неё и которую они теперь вместе восстанавливали.
Мелодрама её жизни закончилась там, где началась настоящая человеческая история. История о том, что никакой «формат» не стоит того, чтобы терять свою душу, и что настоящая любовь — это не когда тебя принимают «идеальной», а когда тебя ждут дома любой — даже с размазанной тушью и без гроша в кармане.
Марина, глядя на сестру, понимала: этот горький урок стал для их семьи самым ценным подарком. Теперь они действительно были вместе. Без секретов, без фальши, под защитой простых семейных ценностей, которые оказались крепче любых элитных стен.
