Дня три назад я участвовала в интересном разговоре. Члены почтенного (в былом — богемного) кружка спорили друг с другом, как сподручнее утащить еду из супермаркета. Вообще-то мы обсуждали новость: в Японии открылся магазин, в котором можно воровать. Остроумное устройство: ты вносишь некоторую сумму на магазинный счет, а дальше все как в обыкновенном торговом зале. И обычные покупатели, которые не в игре. И камеры, и персонал. Если тебе удается шалость — добыча твоя, никаких, конечно, обысков и пр. А если ты замечен — отдаешь награбленное и уносишь с собой честно купленный адреналин. Великолепная идея. Жаль, не наша, но отечественный ритейл и в самые сытые годы был напрочь лишен чувства юмора. А сейчас торговле и вовсе не до шуток.
И вот одна из собеседниц сказала: «Это было бы такое утешение, ну сама возможность… Потому что ведь действительно все очень дорого, и последнее время неожиданно дорого. Врасплох». «Наша судьба — углеводы», — мрачно откликнулся второй. А третий, самый веселый из нас, отвечал: «Главное, чтобы длинные. — И противным детским голосом добавил: — Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие длинные углеводы?» И понеслась беседа, полная спасительной возможности поныть.
Этот разговор был бы невозможен еще недавно. Потому что двумя десятилетиями торжества личного успеха мы были приучены к сдержанности при обсуждении своих финансовых неудач. Но сейчас что-то явственно меняется в самом духе времени. Табуированная прежде тема всегда выходит на поле общественного толка с помощью простой формулы: об «этом» говорить невозможно — нельзя — не стоит — можно — нужно — модно.
Мы сейчас находимся на этапе между «можно» и «нужно», уж если эти разговоры, м-м-м, терапевтичны. Но кое-где уже и модно. «Рост цен на все: 2000 долларов — это новые 1000 долларов», — такой прогноз фэшн-мира на 2026-й подарил нам американский Vogue. А поклонницы Тейлор Свифт, снимая друг друга в вечерних платьях и с нарядными буханочками фирменного хлеба от Свифт в руках (люто популярного; вот в Москве знаменитостям не удается наладить продажи своей именной еды, а есть, оказывается, и на этом поле перспективы), весело шутят, что еда так дорожает, что звездный хлебушек вполне может считаться элегантным аксессуаром.
Что ж, мы не отстаем от Америки: январь осыпал новостями. Про ЖКХ говорить не стоит, это больно. Зумеры и младшие миллениалы возвращаются на зимние квартиры к родителям, потому как съем однокомнатной квартиры занимает уже не треть, а половину медианной зарплаты, а ипотеку решаются брать только люди, верящие в скорый апокалипсис.
28% москвичей заявили, что отказались от практики покупать кофе навынос. Вот это прямо удар в сердце: отнять у зумера стакан уличного кофе все равно что соску у младенца изо рта вытащить. Но и у нас, старшеньких, тянут из рук наше важное: стали появляться раз за разом статьи социологов и социальных антропологов, которые пишут, что со средним классом, возможно, ошибочка вышла. Научная. Что в общественном организме, как в суставе у человека, обнаруживаются два древних мосла, две вечные страты — бедные и богатые, а средний класс, может, даже и не хрящик маленький, а вообще искусственно придуманная прослойка. Может, и нет его. И это после всего того, что было вокруг этого класса наверчено — общественный столп, опора государства. Заставили нас этим классом мыслить, верить в него.
Вся ситуация напоминает популярный видеомем, когда щеночек топчется у дивана, цепляется лапками, смотрит нерпячьими шрековскими глазами, лепечет: «Ну позя, только на минуточку, только на чуть-чуть… залезть». А следующий кадр — уже подрощенная псина валяется во весь диван кверху брюхом, и довольный голос: «А я вам неправдычку сказал». Ну и нам неправдычку.
Но вот что я скажу: во всякой сложной поре есть своя чистая и важная нота. Из концепции личной неудачи мы переходим в поле общей судьбы. А в общей судьбе жить теплее. Без чувства вины легче искать возможности. Иногда — с точки зрения душевной пользы — нелегкую жизнь легче жить.
Текст: Евгения Пищикова