Зима в нашем городе всегда тянется мучительно долго, как чужая бесконечная очередь. С утра серое небо, под ногами каша из снега и песка, и только жёлтый свет в окнах поликлиники будто обещает спасение, хотя внутри ещё тяжелей дышать.
Я сидела на жёсткой пластмассовой скамейке, прижимая к себе сына. Его лоб был горячим и липким, ресницы слиплись от слёз и сна. В коридоре пахло хлоркой, мокрыми куртками и детским сиропом от простуды. Где‑то за стеной глухо плакал чужой ребёнок, врачи торопливо открывали и закрывали двери, щёлкали ручки, шуршали бумаги.
Мне казалось, что сегодня всё должно быть по‑другому. Он сам предложил: «После приёма позвони, я подъеду, заберу вас, заедем к твоим родителям. Вечер втроём, как раньше». Я даже не сразу поверила. Уточнила, переспросила. Он усмехнулся: «Что, не веришь, что могу пропустить рыбалку? Помнишь, как я ради тебя спиннинг свой продал?» Я помнила. Мы тогда жили в тесной съёмной комнате, ели макароны с сосисками через день, и у него был один дорогой спиннинг, его гордость. Он принёс его домой в последний раз, погладил, как живого, и сказал: «Продам. Будем собирать на наш первый компьютер. Ты хотела работать из дома, помнишь? Чтобы мы вместе были».
Мы тогда считали каждую мелочь. Складывали в баночку жёлтые и медные монеты, обсуждали, какой у нас будет этот чудо‑ящик, как он откроет нам дорогу в другую жизнь. И он, мой вечно рвущийся на реку муж, тогда не поехал на весенний клёв. Сказал: «Не могу, у меня ты». Я носила это «у меня ты» в себе, как талисман.
Сейчас этот талисман казался какой‑то выцветшей бумажкой.
Я посмотрела на телефон. На экране тускло светилось его сообщение: «Через пятнадцать минут буду». Это «пятнадцать минут» уже давно истекло. Сначала я оправдывала: пробка, задержали на работе, не может выйти на связь. Сын сполз мне на колени, закашлялся, горячий воздух ударил в шею, куртка на нём была влажной по рукавам. Я чувствовала, как его ботинки промокли, потому что в гардеробе поликлиники потеряли один бахил, и мы вышли так, как есть.
Мы стояли у заснеженного крыльца, когда я впервые по‑настоящему поняла, как далеко мы разошлись. Снег под ногами превратился в серую, скользкую жижу, машины проезжали слишком близко, обливая нас холодными брызгами. Ветер забивался под шарф, резал лицо. Сын всхлипывал и тёр ладонями глаза.
— Мам, а папа скоро? — спросил он так доверчиво, что у меня внутри что‑то хрустнуло.
Я снова посмотрела на экран телефона. Сообщение было, звонков от него — нет. Я набрала сама. Гудки тянулись длинно и глухо, как в пустоту. Наконец щёлкнуло соединение, и в ухо ударил шум: чей‑то раскатистый смех, гул голосов, будто кто‑то лил воду или плескал её, шипение пара.
— Алло, — его голос был расслабленным, довольным, чуть хриплым.
— Ты где? — у меня сразу сорвалось на шёпот, в котором проскакивали слёзы. — Мы уже давно ждём. Ты обещал забрать нас. У ребёнка температура…
На том конце послышался чей‑то весёлый крик: «Ну ты идёшь или нет?» Потом звон посуды, хлопок двери.
— Мы в бане, — почти лениво сказал он. — Не кипятись. Доберётесь сами. У меня важные дела, я не могу сейчас сорваться.
— Важные дела… — я машинально повторила, глядя, как сын ножкой чертит по грязному снегу. — А мы?
Он помолчал секунду, а потом вздохнул так, будто я ему надоела:
— Ну не делай из этого трагедию. Один раз посидеть с друзьями — не преступление. Ты что, совсем чувство меры потеряла? Всё, не могу говорить.
Связь оборвалась. Я ещё какое‑то время стояла с телефоном у уха, слушая пустой писк. Ветер бил по лицу, глаза щипало, но я не знала, от холода или от слёз.
Когда‑то он говорил то же самое: «Один раз посидеть — не беда». Тогда тоже был сорванный обещанный поход в парк. Потом — прогулка на реку с сыном. Потом — семейный выходной, который он провёл, читая в сети обсуждения рыбалки, а я ходила кругами по квартире, собирая разбросанные кубики и посуду. Каждый такой «один раз» мы проглатывали, я как‑то сглаживала, находила оправдания. «Устал», «ему нужно отвлечься», «главное, что он дома».
Сейчас он был в бане. Там было тепло, влажно, пахло, наверное, раскалённым деревом, мылом, распаренной кожей. Здесь — я и мой дрожащий ребёнок на обледеневшем крыльце поликлиники.
Дорогу домой я помню отрывочно. Автобус, в котором пахло мокрой шерстью, бензином и чужими телами. Сын, который, уткнувшись мне в плечо, то засыпал, то всхлипывал. Моё отражение в запотевшем окне: бледное лицо, вздёрнутые от холода плечи, волосы, прилипшие к вискам.
Квартира встретила нас тишиной и привычным полумраком. Я включила свет в прихожей, и первым делом взгляд упал на его «алтарь». Ровный ряд спиннингов у стены, аккуратно прислонённых, блестящие кольца тщательно вытерты до зеркального блеска. Полка с коробочками, где рассортированы крючки, блёсны, какие‑то дорогие приманки, о которых он мог говорить часами. В углу — его стол, освещённый отдельной лампой: клавиатура, мышь, мигающий огоньками системный блок. Ночами, когда я засыпала, он шуршал тут, переключал окна, что‑то писал в рыболовные обсуждения, потом погружался в свои игры, и свет от экрана делал его лицо чужим.
Я сняла с сына куртку, поставила ему градусник, дала лекарство, переодела, уложила в кровать. Он засыпал, не отпуская мою руку, пальцы у него были горячими, влажными. Я сидела рядом и слушала его тяжёлое дыхание, а внутри всё кричало: «Почему мы снова одни? Почему вместо нас у него важные дела?»
Я вспоминала, как когда‑то он мог в любую минуту сорваться ради меня. Как ночью ехал через весь город, потому что я плакала в общаге. Как носил мне чай в термосе на работу, просто чтобы увидеть пару минут. Как мы вместе мечтали о будущем, где будет дом, ребёнок, его любимая рыбалка по выходным и наши вечера, когда мы смеёмся над какими‑то мелочами.
Где это всё? Когда наше «у меня ты» превратилось в «у меня важные дела»?
Слёзы уже не текли, просто внутри было пусто и холодно. Я встала, тихо освободила руку из детских пальцев, поправила одеяло. Вышла на кухню, постояла, уставившись в стену. Потом мой взгляд снова упёрся в его спиннинги и мерцающий системный блок.
Если эти вещи для него важнее, чем больного сына на морозе, чем его жена с пакетом лекарств у поликлиники, значит, им и отвечать. Вещами за выбор.
Я подошла к окну, дёрнула створку. С улицы ворвался промозглый воздух, запах сырости и далёкого дыма из чьей‑то трубы. Балконный пол был холодным, шершавым под носками. Я вышла, прикрыв за собой дверь, чтобы не тянуло к ребёнку.
В углу балкона стоял старый железный таз, в котором мы когда‑то полоскали бельё. Я поставила его ближе к дверце, так, чтобы удобно было бросать туда всё лишнее. Вернулась в комнату. Взяла первый спиннинг. Он был тяжёлым, гладким, приятным на ощупь, словно в нём жило всё время и внимание, которое он дарил не нам, а этой удочке. Я внимательно посмотрела на него, провела пальцами по блестящим кольцам.
— Ну что, — прошептала я. — Пора платить по счетам.
Шаг — и спиннинг громко, звеня металлом о железо, падает в таз. Второй. Третий. Каждый удар отдаётся во мне каким‑то странным облегчением. Я аккуратно, почти по‑военному чётко, укладывала их, как чужие трофеи.
Потом настала очередь стола. Я выключила питание, дождалась, пока тухнут огоньки системного блока. Осторожно сняла крышку. Внутри — провода, платы, сверкающие небольшими деталями, которые он так бережно протирал от пыли. Я стала вынимать одну за другой, складывая на балконе рядом с тазом, как будто готовила жертвенный костёр для богов предательства, который должен был наконец осветить ему истинную цену его «важных дел».
Я нашла в кладовке старую канистру с остатками топлива для горелки. Металлическая, помятая, с облупившейся краской. Когда открутила крышку, в нос ударил тяжёлый, резкий запах, такой знакомый ещё по походам, когда мы жарили на даче картошку во дворе. Только тогда рядом был его смех, а теперь — только тишина и ровное сопение сына из соседней комнаты.
Я поставила канистру рядом с тазом, посмотрела на эту груду его сокровищ. Спиннинги, катушки, платы от его машины для игр и переписок. Мой внутренний голос ещё раз робко спросил: «Может, хватит? Можешь же просто уйти. Собрать вещи и тихо исчезнуть». Я закрыла глаза, и передо мной снова встал наш сын, стоящий на морозе у поликлиники в тонкой шапке, с красным носом, со слезами, которые он сдерживал, чтобы не разреветься прямо на улице.
«Подождём ещё чуть‑чуть, папа скоро приедет, у него просто важные дела», — это говорила я. В который раз. С тем же тоном, теми же интонациями, как заклинание. И каждый раз это оказывалось ложью.
Я открыла глаза.
— Хватит, — сказала я вслух. — Пора кончать с этим ожиданием.
Я осторожно плеснула топливо в таз. Металл зазвенел от удара струи, запах мгновенно стал густым, тягучим. На миг закружилась голова. Я сделала шаг назад, опёрлась рукой о балконную раму. Вдалеке, за домами, тянулся глухой гул ночного города, редкие машины, чей‑то лай во дворе.
Зажигалка лежала там же, где всегда — на подоконнике кухни, рядом с коробком спичек. Его зажигалка. Я взяла её, привычно щёлкнула колесиком. Синеватый огонёк вспыхнул и дрогнул. Я смотрела на него и вдруг поняла, что руки у меня не дрожат. Ни капли.
Я присела у таза, поднесла пламя к пропитавшейся ткани старой тряпки, что лежала сверху. Огонь жадно лизнул её, пробежал по краю и сразу полез вверх, цепляясь за ножки катушек, за пластик, за лак на удилищах. В одно мгновение всё это превратилось в живое, шипящее пламя.
Оно было не таким, как на кухонной плите. Дикое, оранжево‑синее, с чёрными клочьями дыма, который тут же пополз вверх, к балконной плите соседей. Огонь трескал, срывая с металла краску, плавил ручки, коробочки с приманками. Где‑то внутри что‑то громко хлопнуло, как выстрел, и я невольно дёрнулась.
Я стояла, прижимаясь спиной к стене, и смотрела, как горит его мир. И с каждой вспышкой, с каждым треском во мне, казалось, лопается ещё одна тонкая нить, которой я была к нему привязана. Нить терпения, надежды, оправданий.
За спиной послышался тихий стон. Я рванулась в комнату. Сын, вспотевший, с влажными волосами, сидел на кровати и растерянно оглядывался.
— Мам, почему пахнет… дымом? — глаза его были огромными.
Я села рядом, обняла, прижала его голову к себе.
— Всё хорошо, солнышко, — прошептала я. — Никто больше не посмеет оставить нас вот так. Никогда.
Я чувствовала, как его маленькое сердце колотится о мой бок, а за окном уже раздавались крики. Женский голос где‑то сверху: «Пожар! Пожар на балконе!» Кто‑то свистнул, захлопали окна. Заливистый лай соседской собаки.
Я быстро уложила сына обратно, накрыла одеялом, закрыла дверь в комнату, чтобы меньше тянуло дымом. Вернулась на балкон. Огонь уже вырывался из таза, языки метались по воздуху, стараясь ухватиться за всё вокруг. Металлический край покраснел, по стеклу балконной рамы побежали мутные разводы.
Как раз в этот момент во дворе хлопнула входная дверь. Снизу, сквозь шум и крики, я услышала знакомый голос:
— Что случилось? Где горит?
Я замерла. Через несколько секунд калитка во двор с грохотом распахнулась, и он ворвался во двор, задыхаясь от быстрого бега. Куртка расстёгнута, шарф болтается, лицо красное, волосы влажные, слипшиеся.
Он поднял голову, и наши взгляды встретились через клубы дыма.
— Ты что творишь?! — его крик пробил общий гвалт. — Ты с ума сошла?!
Он бросился к подъезду, кто‑то из соседей попытался его схватить за рукав, удержать.
— Там ребёнок! — закричала соседка с третьего этажа. — Ребёнка вынеси сначала!
Эти слова ударили по мне сильнее любого крика. Я кивнула ей сквозь стекло, сама себе, всем сразу, и метнулась в комнату. Сын уже дрожал, сжимая в руках плюшевого медвежонка.
— Мам, страшно…
— Я с тобой. Я рядом, — я подняла его на руки, хотя он стал тяжёлым, и спина отозвалась болью. — Закрой глазки и слушай только меня.
Мы вышли на лестничную площадку. Там уже пахло гарью и чем‑то острым, металлическим. По ступеням наверх поднимались двое соседей с вёдрами воды. Один из них, увидев нас, посторонился:
— Вы с ребёнком вниз спускайтесь. Во двор. Уже вызвали пожарных и полицию.
Во дворе было ярко от дворных фонарей и вспышек света в окнах. Соседи столпились, кто‑то снимал происходящее на телефон. Я села на лавку, посадила сына к себе на колени, укутала его своим шарфом. Он всхлипывал, прижимаясь к моему плечу, а я гладила его по спине, и только тогда заметила, что пальцы у меня пахнут горелым пластиком и топливом.
Он стоял в трёх шагах, уставившись наверх. Лицо серое, растерянное, и только глаза горят — не от огня, а от злости.
— Ты больная, — процедил он, наконец оторвав взгляд от балкона и глядя прямо на меня. — Ты понимаешь, что ты натворила? Ты представляешь, сколько это стоило? Это же всё… моё!
Я усмехнулась — тихо, хрипло.
— Я очень хорошо понимаю, что я сделала, — ответила я. — Я просто позволила твоим «важным делам» догореть до конца.
— Это имущество! — он почти выкрикнул это слово. — Мои вещи! Ты не имела права! Это истерика! Ты могла всех поджечь! Ребёнок… — он вдруг спохватился, метнул взгляд на сына. — Ты вообще думаешь головой?
— Ты спрашиваешь меня о голове? — я почувствовала, как во мне поднимается какая‑то ледяная ясность. — Когда ты оставил нас в мороз у поликлиники, потому что у тебя были дела поважнее? Когда я часами сидела одна ночами, пока ты «отдыхал»? Когда наш ребёнок ждал тебя у окна до самой ночи и уснул в одежде на подоконнике?
Он замахал руками:
— Да что ты преувеличиваешь! Обычная семейная ссора, чего ты раздула…
— Обычная? — я сделала шаг к нему, чувствуя, как руки у меня перестали дрожать. — Обычная — это когда люди разговаривают. А когда один живёт как холостой, а другого держит только потому, что удобно, — это не семья. Это зал ожидания для твоих прихотей. Я устала быть фоном для твоих удовольствий.
Он хотел что‑то ответить, но во двор въехала машина с мигалками. Красный и синий свет полосами легли на стены дома, на его лицо, на моё пальто. Два сотрудника вышли, кто‑то из соседей сразу кинулся к ним с объяснениями, маша руками в сторону моего балкона.
Потом всё было как в мутной пленке. Ведро за вёдром соседи заливали балкон, вода с чёрными хлопьями стекала по стене вниз. Меня попросили пройти в машину, сына посадили рядом, завернули в чей‑то плед. Он уже просто молча смотрел в одну точку, уткнувшись лбом мне в плечо.
В отделении воздух был тяжёлый, пах бумагой, старой мебелью и чужими историями. Мы сидели на жёстких стульях. Он ходил взад‑вперёд по кабинету, сбивчиво объясняя, что это «эмоции», что я «устала, не сдержалась», что «на самом деле всё нормально, просто жена вспылила».
— Ненормально, — сказала я спокойно, когда ко мне обратились. — И давно. Я не собираюсь больше жить так. И ждать, пока он соизволит вспомнить, что у него есть сын и жена.
Слова шли сами собой, как будто я репетировала их много лет. В глазах у сотрудника мелькнуло что‑то вроде сочувствия, но он только кивнул и стал что‑то записывать. Юридические фразы, предостережения, подписи. Всё это казалось бумажной тенью рядом с настоящей решимостью, которая уже оформилась у меня внутри.
Через несколько часов мы вернулись домой только за тем, чтобы собрать самое необходимое. Квартира встретила нас запахом сырого пепелища. Из балконной двери тянуло холодом и гарью. На полу у порога валялась его любимая коробка с приманками, раздутая от воды, крышка перекосилась.
Он стоял посреди комнаты, бледный, измученный.
— Может, хватит цирка? — тихо сказал он. — Давай всё забудем. Я всё понял. Правда.
Я прошла мимо, не глядя. Достала чемодан, стала молча складывать туда детские вещи, документы, аптечку. Сын сидел на кровати и внимательно за мной следил.
— Мам, мы уезжаем? — спросил он шёпотом.
— На время, — ответила я. — К тёте Лене. Там спокойно. Ты выспишься, будешь пить чай с вареньем, рисовать. Хорошо?
Он кивнул, и в его взгляде впервые за долгое время не было вопроса «А папа?» — просто тихое доверие ко мне.
Когда дверь за нами закрылась, я почувствовала не облегчение даже, а пустоту. Как будто вынесли всё: мебель, вещи, запахи. Остались только стены, пропитанные давним недосказанным.
У подруги мы разместились в небольшой комнате. Узкая кровать, стол, пара стульев. На стене — старый ковёр с потускневшим рисунком. Но там было тихо. Никто не хлопал дверями посреди ночи, не щёлкал мышью до рассвета, не шуршал коробочками с приманками.
Сын сидел за столом и рисовал. Я мыла кружки на крохотной кухне, слушая, как скребётся его карандаш. Потом он подошёл ко мне и протянул листок.
На рисунке был дом. Простой, квадратный, с двумя окнами. В одном окне — женщина с длинными волосами. В другом — мальчик. Над домом — жёлтое солнце и смешное кривое дерево рядом.
— Это мы? — спросила я.
— Да, — он улыбнулся. — Я и ты. Мы тут живём. Вместе.
Я погладила его по голове, прижала к себе. Ночью, когда уложила его спать на узкой кровати, села у окна. За стеклом тянулись огни ночного города, мерцали вывески, редкие машины ползли по мокрому асфальту. В этой тишине я вдруг ясно поняла: тот огонь на балконе сжёг не только его вещи. Он выжег во мне привычку ждать, терпеть, объяснять его выборы. И впервые за много лет путь вперёд показался не страшным, а просто… честным.
Телефон на столе дрогнул, подсветка вспыхнула. На экране — его имя и короткое сообщение: «Прости, я всё осознал. Давай начнём сначала».
Я долго смотрела на эти слова. Когда‑то подобное сообщение заставило бы меня всхлипнуть от облегчения, поверить, что теперь точно всё изменится. Сейчас я чувствовала только усталость.
Я медленно открыла настройки, нашла его номер и нажала «заблокировать». Ни дрожи в руках, ни комка в горле. Просто ровное, холодное решение взрослого человека, который наконец перестал быть чьим‑то фоном.
Телефон погас. В комнате снова стало тихо. Сын во сне перевернулся на бок, что‑то пробормотал и прижался к подушке.
Я укрыла его одеялом, вернулась к окну. За стеклом ночной город жил своей жизнью, но во мне впервые за долгое время не было ни ожидания, ни страха. Только спокойствие и странное чувство, что впереди ещё много всего, но главное я уже сделала: вышла из той зимней темноты, где мы с сыном стояли вдвоём у заснеженного крыльца и ждали человека, у которого всегда были «важные дела».
Теперь у меня тоже были важные дела. Моё будущее и будущее моего ребёнка.