"Не забывайте родителей...
Тяжелый грех мы на душу берём,
Когда про них по жизни забываем.
Уйдут они — назад уж не вернём"
Из стихотворения Игоря Бизюка
— Мам, слушай, деньги на карту переведу к вечеру, хорошо? Я занят сейчас. Если что надо — звони. Целую!
Гудки.
Нина Петровна осторожно положила трубку на стол. Барсик мурлыкал у её ног, потираясь о тапки. За окном моросил октябрьский дождь — серый, нудный, как эта пустая квартира.
Она встала, прошла в комнату и открыла сервант. Там, на верхней полке, стояли три фарфоровые чашки — свадебный подарок тридцать пять лет назад. Нина Петровна провела пальцем по золотистой каёмке. Когда-то эти чашки звенели каждое воскресенье за семейным столом.
Тридцать лет назад мужа Коли не стало. Работал на стройке, упал с лесов — и всё. Миша тогда только в третий класс пошёл, Светка в садик ходила, а Алёшке полгода было.
Нина Петровна помнила, как думала: "Господи, как же я их одна подниму?" Но подняла. Работала продавцом в магазине с семи утра, потом мыла подъезды до ночи. Экономила на всём — на одежде, на еде, на отдыхе. Детям покупала всё новое, сама донашивала старое.
Миша хотел на футбол — записала. Света в театральный кружок просилась — водила. Алёше репетитора по математике нанимала, хоть самой приходилось питаться одной гречкой.
— Мама, а почему ты никогда не покупаешь себе ничего? — спросила как-то Света, примеряя новое платье для выступления.
— А мне и не надо ничего, доченька. Мне главное, чтобы вы были счастливы.
И правда не надо было. Счастье Нины Петровны умещалось в детских рисунках на холодильнике, в пятёрках в дневниках, в том, как Алёшка обнимал её перед сном.
Дети выросли. Миша первым уехал — в Новосибирск, открыл там свой бизнес. Света вышла замуж за режиссёра и переехала в областной центр. Алёша метнулся в Москву, запустил какой-то проект.
Сначала все звонили, все приглашали.
— Мам, приезжай ко мне. У меня квартира большая, места хватит.
— Мам, ты же не будешь в этой глуши сидеть?
Но Нина Петровна отказывалась. Не хотела мешать. Не хотела быть обузой. У детей своя жизнь, свои заботы — зачем им старуха под ногами?
— Я тут привыкла, — говорила она. — И вообще, что я там у вас делать буду? Сидеть в четырёх стенах? Тут хоть огород, соседи...
Постепенно звонки стали реже. Сначала раз в неделю, потом раз в две. Деньги приходили исправно — Миша переводил каждый месяц, Света с Алёшей тоже не забывали. Но это были просто цифры на карте.
Нина Петровна не обижалась. Она понимала — у всех дела, заботы. Миша строит бизнес, Света играет в спектаклях, Алёша вечно в каких-то командировках. Они заняты, они молодцы, они счастливы. А это главное.
Летом Света приехала на три дня.
— Мам, ты чего такая бледная? — нахмурилась она, входя в дом.
— Да так, погода портится, — отмахнулась Нина Петровна. — Садись, я пирогов напекла.
Они сидели на кухне, пили чай. Света рассказывала про премьеру, про новую роль, про то, как муж получил повышение.
— А ты как, мам? Здоровье в порядке?
— Да всё нормально, доченька. Не волнуйся.
Света уехала через два дня вместо трёх — срочно вызвали на репетицию.
— Мам, прости, я бы осталась, но понимаешь...
— Конечно, конечно. Езжай, я же понимаю.
Нина Петровна стояла у калитки, махала рукой вслед отъезжающему такси. Потом вернулась в дом, легла на диван и тихо заплакала. Барсик запрыгнул к ней на грудь, начал мурлыкать и ласкаться.
— Ничего, Барсик, — прошептала она. — Ничего, они заняты. Это нормально.
Осенью Нина Петровна упала в огороде. Полола грядки, закружилась голова, и всё. Очнулась на земле, рядом стояла соседка Зина.
— Нинка, ты чего?! Давай может скорую?
— Не надо, Зиночка. Просто давление скакнуло.
Зина помогла ей дойти до дома, усадила на кровать.
— Ты детям-то позвони, может, приедут?
— Зачем их беспокоить? У них дела.
Зина покачала головой, но промолчала.
В тот вечер Нина Петровна долго сидела за столом, разглядывая фотографии. Вот Миша в школьной форме — серьёзный, с портфелем. Вот Света в костюме Снегурочки — смеётся, глаза блестят. Вот Алёшка с медалью за олимпиаду по математике.
Где-то там, в других городах, живут эти взрослые люди. Успешные, занятые, счастливые. Они любят её, конечно, любят. Просто не успевают приехать. Не успевают позвонить. Не успевают...
Нина Петровна достала блокнот, открыла чистую страницу.
"Дорогие мои дети..."
Она писала долго, аккуратным округлым почерком. Писала о том, как любит их, как гордится ими. Писала, что не держит зла, что понимает — жизнь такая, все заняты. Писала, что главное для неё — их счастье.
Три письма. Три конверта. Три имени.
Зима пришла рано. В ноябре уже лёг снег, а в декабре ударили морозы. Нина Петровна почти не выходила из дома. Зина приносила продукты, иногда заходила просто посидеть, поговорить.
— Нинка, может, всё-таки к детям? — спрашивала она. — Чего ты тут одна мучаешься?
— Не мучаюсь я. Всё нормально.
Но это была неправда. Таблетки помогали всё хуже. По ночам Нина Петровна лежала без сна, слушала тишину и думала: "Господи, неужели так бывает? Отдаёшь всю жизнь, а в конце остаёшься один?"
Но тут же одёргивала себя. Нет, не так. Дети не виноваты. Это она сама их воспитала такими самостоятельными, сама не хотела мешать. Сама выбрала этот путь.
На Новый год все позвонили. Миша — рано утром, второпях, между делами. Света — вечером, из-за стола слышался смех гостей. Алёша — поздно ночью, сонным голосом.
— С Новым годом, мам! Здоровья тебе!
— И вас, детки, и вас...
Нина Петровна положила трубку и посмотрела на ёлку — маленькую, искусственную, которую Зина притащила на прошлой неделе. Под ней лежали три конверта.
В январе Зина нашла её на кухне. Нина Петровна сидела за столом, голова лежала на сложенных руках. Перед ней стояли три чашки — те самые, фарфоровые, с золотистой каёмкой. Пустые.
Зина закричала, бросилась звонить в скорую. Но было уже поздно.
Миша прилетел первым. Света приехала поездом через сутки. Алёша примчался на машине через два дня. Они стояли в маленьком доме, растерянные, чужие друг другу и этому месту.
— Почему она ничего не сказала? — повторял Миша. — Почему не позвонила?
Зина молчала, сжимая в руках три конверта.
— Она говорила, что не хочет вас беспокоить, — наконец произнесла она. — Что у вас дела, заботы...
Света заплакала. Алёша отвернулся к окну.
— Оставила вам письма, — протянула Зина конверты. — Читайте.
Они читали молча, каждый своё. И в каждом письме были одни и те же слова: "Я вас люблю. Я вами горжусь. Я не держу зла. Живите счастливо."
Миша первым сложил письмо, спрятал в карман.
— Надо завещание искать, документы на дом...
— Господи, Миша, о чём ты! — всхлипнула Света.
— О чём, о чём... О том, что жизнь продолжается. Мама бы не хотела, чтобы мы...
Он не договорил. Алёша повернулся от окна, посмотрел на брата тяжёлым взглядом.
— Ты прав. Жизнь продолжается. Только вот для кого?
После поминок Зина показала им письма, которые Нина Петровна написала ещё осенью.
— Она готовилась, — сказала Зина. — Знала, что не дотянет до весны. Но вам не сказала. Боялась помешать.
Света зарыдала в голос. Миша стоял как каменный. Алёша вышел на крыльцо.
Они разобрали дом за неделю. Миша взял документы и семейные фотографии. Света забрала мамины платья и украшения. Алёша попросил только одно — три фарфоровые чашки с золотистой каёмкой.
— Зачем они тебе? — удивился Миша.
— Не знаю, — ответил Алёша. — Просто хочу.
Прошло полгода.
Миша расширил бизнес, открыл ещё два офиса. Света получила главную роль в новом спектакле. Алёша запустил успешный проект, привлёк инвесторов.
Жизнь продолжалась.
Но теперь, когда Миша засыпал, он видел маму — как она стоит у плиты, варит борщ, улыбается. Когда Света выходила на сцену, ей казалось, что в зале, в первом ряду, сидит мама и аплодирует. Когда Алёша пил кофе, он смотрел на три чашки в серванте и думал: "Почему я не приехал? Почему не позвонил?"
Они звонили друг другу теперь чаще. Не по делам, а просто так. Говорили о маме, вспоминали детство. Планировали собраться все вместе на её день рождения.
Но это было уже не то. Это была запоздалая попытка исправить то, что исправить невозможно.
Нина Петровна всю жизнь учила детей быть самостоятельными, не зависеть от неё. И они научились. Научились так хорошо, что забыли главное: иногда люди нуждаются не в деньгах и не в советах. Иногда им нужно просто знать, что они не одни.
А три чашки так и стоят в серванте Алёши. Пустые. Как напоминание о том, чего уже не вернуть.