Ночью кухня превращается в храм. Я запираю дверь, задвигаю штору, выключаю телефон и остаюсь наедине с тестом, кремом и тихим шумом моря за окном. Волны глухо бьются о набережную, а у меня кипит сироп, шуршит пергамент, шуршат страницы старой тетради отца.
Этот торт я собирала в голове много недель. Не просто слои и крем, а наша семейная история, завернутая в шоколад и карамель. Нижний корж — почти чёрный, как те годы, когда мы с отцом ночевали на кухне кондитерской, потому что домой возвращаться было не на что. Средний — светлый, с цитрусовой пропиткой, как его редкие шутки, от которых пахло праздником. Верхний — воздушный, миндальный, как его мечта открыть свою маленькую кондитерскую у моря и не зависеть ни от кого, кроме собственных рук.
Отца не стало внезапно, и вместе с ним исчезла и та мечта, а мне остались долги, старая духовка и тетрадь в линейку с крошечным почерком. И ещё — это странное упрямство: если уж взялась, то доведу до конца, даже если глаза слипаются.
Заказчица — владелица целой сети заведений, женщина-легенда нашего города. Если ей понравится, меня вытащат из этой ямы одним взмахом руки. Если нет — дальше я просто не протяну. И я это знаю так же ясно, как чувствую пальцами гладкость ганаша на шпателе.
Я выравниваю последний слой крема, провожу лезвием по бокам, и торт начинает сиять, как натёртый камень. Украшения — хрупкие лепестки из карамели и тончайшие пластины шоколада с отпечатком кружевной салфетки матери. Я держу их пинцетом, как хрупкие крылья насекомых, и едва дышу. На столе пахнет ванилью, поджаренным орехом, цитрусом и едва заметной горечью какао. В вытяжке гудит вентилятор, а где-то в коридоре поскрипывает пол — дом старый, он всегда так дышит ночью.
— Не спишь? — голос Лиана раздаётся за спиной, как щелчок выключателя.
Я вздрагиваю, чуть не роняя карамельный лепесток.
— Я же просила, — шепчу, — ночью на кухню не заходить.
Он стоит в проёме босиком, в старой растянутой футболке, с растрёпанными волосами. Глаза блестят, но не от сна. От голода. Я знаю этот взгляд: он останавливается не на мне, а на торте.
— Пахнет… как в детстве, — он сглатывает. — Можно чуть-чуть? Крошечный кусочек… просто понять вкус.
— Ты серьёзно? — я даже смеюсь, но смех выходит сухим. — Это не пирог к чаю. Это заказ. Если я сейчас его разрежу, он провалится. Он должен отстояться. Ночь в прохладе — иначе все труды напрасны.
Он подходит ближе, опирается о край стола, вдыхает запах. Я чувствую, как он напрягается всем телом, как пальцы сжимаются в кулаки.
— Ты даже не представляешь, каково это, — говорит он тихо. — Когда тянет так, будто внутри кто-то царапает.
— Потом, — отрезаю. — Завтра я сделаю нам отдельный. Хоть два. Сейчас — нельзя.
Он улыбается криво, отступает, поднимает руки, будто сдаётся.
— Ладно, ладно. Я просто лягу. Только не забудь поесть сама. Ты опять на одном сахаре.
Я слышу, как он уходит по коридору, как скрипит диван. Но долгое время он мне ещё кажется за спиной — его голод, его дыхание. Я ставлю торт в прохладную кладовку, закрываю дверь почти с благоговением. Этот торт — мой билет в другую жизнь. Я даже прикасаюсь к дверце ладонью, как к лбу ребёнка, и шепчу:
— Постоишь. Ты должен.
Потом мою чашки, убираю крем в миску, накрываю плёнкой. Остатки — густые, блестящие, с резким запахом цитруса. Можно было бы съесть ложку, но я настолько устала, что меня будто выворачивает от одного вида сладкого. Я выключаю свет и, пошатываясь, иду в комнату. Лиан уже спит, отвернувшись к стене. Или делает вид.
Просыпаюсь от странной тишины. Обычно утром в окна лезут крики чаек, шум автобусов, голоса у лавочки у подъезда. А сегодня только моё сердце бьётся в висках. Я вскакиваю, потому что понимаю: проспала. Солнце уже высоко, полосы света режут полкухни, когда я вбегаю туда босиком.
И застываю.
Торта нет.
На месте, где он стоял, — пустой картонный диск, изуродованный следами ножа. По столу — беспорядочно раскатанные крошки, клочья крема, смятые салфетки. На краю — миска с остатками крема, в ней торчит ложка, а по стенке стекает жирная белая полоса.
Мир сначала сужается до этой полосы. Потом — до звука собственного дыхания. Кажется, я слышу, как у меня в груди что-то трескается, как сахарная корка под ножом.
— Лиииан, — мой голос чужой, низкий.
Он появляется в дверях кухни так, будто его только что выдернули из сна. Волосы всклокочены, на щеке — след от подушки. Но на губе блестит капля крема. И ложка в руке. Та самая, из миски.
— Я… — он сразу начинает мяться, — я просто попробовал.
Я смотрю на него, потом на пустой стол, потом вновь на него.
— Просто… попробовал? — повторяю медленно. — Лиан, ты где здесь видишь торт?
Он опускает глаза, облизывает ложку — привычное движение, автоматическое, как у ребёнка. И этим он меня добивает.
Во мне поднимается не злость — что-то древнее, звериное. Все те разы, когда мне говорили: «Ну что ты, это же просто тортики, твоё милое женское занятие». Все ночи, когда я месила тесто, пока кто-то радостно рассказывал о своей «настоящей работе». Все шутки про «домашнюю выпечку для знакомых». И сейчас вот это «просто попробовал».
— Ты сожрал весь десерт, который я готовила на заказ? — голос срывается на шёпот. — Тебе сладенького захотелось?
Он делает шаг назад.
— Я не хотел… так вышло… Я сел, взял кусочек, совсем крошечный. Потом ещё. Я думал, остановлюсь. Я всегда думаю, что остановлюсь.
— И каждый раз не останавливаешься, — перебиваю. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Это не просто торт. Это мой шанс. Моя репутация. Моя жизнь, в конце концов!
Слова начинают летать по кухне, как острые ножи. Я вспоминаю его несбывшуюся группу, его обещания «вот-вот пробиться», их вечные собрания, которые заканчивались тем, что он приходил ночами и выедал у меня из холодильника всё сладкое, до последней конфеты. Я вспоминаю, как он улыбался, когда я говорила о своём деле, и добавлял: «Ну главное, чтобы тебе нравилось, а серьёзным пусть другие занимаются».
— Ты всегда всё ломаешь, — выдыхаю. — Всё, к чему прикасаешься. Свои мечты. Чужие.
Он вздрагивает, как от пощечины.
— Думаешь, мне легко? — вдруг взрывается. — Думаешь, я хотел так? Ты не знаешь, что это вообще такое — когда тебя тянет к сладкому так, будто это воздух. У нас это в семье. Мать из-за этого потеряла работу, потеряла дом. Она не могла пройти мимо витрины. Срывалась на чужое. Я всё это видел пацаном. Я клялся, что не буду как она. А потом стою ночью и смотрю на торт, и у меня руки трясутся.
Я сжимаю пальцами миску с остатками крема. Металл ледяной, но ладони горят.
— И что теперь? — спрашиваю. — Мне жалеть тебя? Или маму твою? Может, позвонить заказчице и сказать: «Простите, у нас тут семейная тяга к сладкому, торт мы уничтожили»?
Я поднимаю миску чуть выше.
— Сейчас я тебе остатки крема на голову вывалю, — говорю тихо, — перед тем как выставить тебя за порог.
Он бледнеет.
— Если хочешь — вылей, — шепчет. — Я заслужил. Но пойми хоть раз: я боюсь, что сделаю с тобой то же, что мать сделала с собой и со мной. Разрушу всё. Я и так уже начал. Ты думаешь, я не замечаю, как ты дергаешься, когда я иду к холодильнику? Думаешь, я не слышал, как ты ночью плакала на кухне, когда очередной заказ срывался из-за моей… этой… болезни?
Слово «болезнь» повисает между нами, как липкая капля сиропа. Я хочу сказать, что это не болезнь, а слабость. Но вместо этого вспоминаю, как он иногда выходит из магазина, спрятав в кармане шоколадку, и как потом долго сидит в ванной, шумя водой, а обёртка шуршит в мусорном ведре.
— Заказчица уже в пути, — выдавливаю. — До её приезда — несколько часов. Я не успею. Никак.
Он делает шаг вперёд, смотрит прямо в глаза.
— Успеем, — говорит он вдруг. — Если я останусь. Если ты позволишь. Я буду делать всё, что скажешь. Резать, взбивать, мыть. Я не притронусь ни к крошке, клянусь. Я не хочу быть тем, кто только рушит. Дай мне шанс хотя бы раз что-то спасти.
— Или ты исчезаешь из моей жизни прямо сейчас, — перебиваю. Голос твёрже, чем я ожидала. — Прямо. Сейчас. Уходишь с этим своим ненасытным голодом куда хочешь. Или остаёшься и помогаешь мне совершить невозможное. И если хоть раз потянешь руку — всё. Между нами пустота.
Мы стоим в этой кухне, как на ринге. Между нами — миска с кремом, липкая, тяжёлая. Я поднимаю её над его головой. Внутри всё кричит: вылей, выгони, спаси себя. Другая часть — усталая, измотанная — шепчет: одна ты не успеешь.
В этот момент в коридоре звенит звонок. Звук режет воздух, как нож по стеклу. Первый, настойчивый, судьбоносный звонок.
Я вздрагиваю от звонка, миска с кремом едва не выскальзывает из пальцев. Звонок повторяется, резкий, настойчивый, как выстрел по стеклу.
— Не открывай, — шепчет Лиан. — Скажи, что тебя нет.
— Меня уже нет, — выдыхаю я. — Если торт не спасём.
Я ставлю миску на край стола, вытираю ладони о фартук, иду в коридор. Каждый шаг отдаётся в висках. Дверь тяжёлая, как приговор. Открываю.
На пороге — ассистентка заказчицы. Узкий рот, идеально уложенные волосы, портфель прижат к боку, как щит.
— Доброе утро, Элина, — её голос холодный, будто она уже знает. — Госпожа ждёт ваш десерт к обеду. Я пришла взглянуть, всё ли идёт по плану.
Она пытается заглянуть мне за плечо. За спиной — разгромленная кухня, пустые подносы, крошки на полу. Я чувствую запах ванили и беды.
— Покажите торт, — требует она. — Немедленно. Иначе договор придётся расторгнуть. И вы понимаете… слухи расходятся быстро. Особенно о тех, кто подводит.
Слова про слухи врезаются в меня острее угрозы. Я на секунду зажмуриваюсь. Перед глазами — Лиан на кухне, его бледное лицо, миска с кремом в моей руке. Я почти чувствую, как этот крем стекает по его волосам, по шее, смывает годы невнимания, собственной слепоты, его вранья.
Я почти уже разворачиваюсь к нему, почти хватаю миску.
Но в ту же секунду что‑то внутри щёлкает. Я, как на репетиции, надеваю на лицо спокойствие, поворачиваюсь к ассистентке и слышу свой голос — чужой, твёрдый:
— Экспериментальный торт будет готов ровно через три часа. Я работаю только со свежайшими десертами. То, что вы пробуете, должно рождаться как можно ближе к моменту подачи.
Она поднимает бровь.
— Три часа? Вы уверены, что понимаете, с кем имеете дело? Госпожа не терпит самоуправства.
— Или вы доверяете мне, — перебиваю я, — или аннулируете всё сейчас. В любом случае, через три часа торт будет стоять на столе. Лучше, чем в эскизах.
Мы смотрим друг на друга. Её взгляд скользит по моему измятому фартуку, по муке на щеке. Я чувствую, как пот стекает по спине.
— Я дам вам последний шанс, — холодно произносит она. — Но если вы подведёте… вы больше не получите ни одного серьёзного заказа в этом городе.
Дверь захлопывается за её спиной с глухим звуком. Я на секунду прислоняюсь лбом к косяку, потом бегу на кухню.
— У нас три часа, — говорю, хватая миску с кремом. — Три часа, Лиан. Или всё кончено.
— Три часа, — повторяет он, как заклинание. — Я не трону ни грамма. Клянусь.
Он берёт мои ключи со стола.
— Рынок ещё не закрылся. Там всегда есть молочник, помнишь? Тот старик, который хвалился своими сливками двойной жирности.
Улица встречает нас влажным предрассветным воздухом. Город ещё сонный, но уже ворочается: грохочут тележки, шуршат метлы дворников, где‑то вдалеке трамвай звенит, как расстроенный треугольник. Я бегу, ощущая, как холод вцепляется в щиколотки через тонкие носки, как сердце стучит в горле.
Рынок пахнет сырым деревом, землёй и молоком. Лампочки под навесами горят тускло‑жёлтым, прилавки ещё не до конца разложены. Несколько заспанных продавцов переговариваются, зевают.
— Сливки! — почти кричу. — Самые жирные! Мне нужно много.
Молодой парень в белом халате качает головой:
— Всё разобрали ещё вечером. Кондитерская на углу скупила.
Мы идём дальше, почти бегом. И наконец видим его — старого молочника. Куртка на нём висит, как флаг, усы в инее. Он поправляет бидоны, поглядывает на нас прищуром.
— Поздно, девка, — бурчит он, выслушав меня. — Всё разобрали.
— У вас есть тайный запас, — вдруг говорит Лиан. Голос у него тихий, но уверенный. — Вы сами хвастались. «Для особых случаев». Помните?
Старик смотрит на него долгим взглядом. Я слышу, как с металлической крыши падает редкая капля талого льда.
— Особый случай, значит? — переспрашивает он. — Чем же вы такие особенные?
И тут Лиан делает то, чего я от него не ожидала: он снимает шапку, смотрит старику прямо в глаза и говорит:
— Я уже однажды разрушил чужую мечту. Целый коллектив музыкантов. Мы должны были выступать на большом празднике, на площади. Им написали программу, репетировали месяцами. Я отвечал за зал, за свет, за выход на сцену. А за кулисами стояли столы с десертами для гостей. Я думал: «Просто посмотрю». Потом: «Просто кусочек». Опомнился, когда всё вокруг было в креме, а меня трясло так, что я не мог выйти к людям. Ведущая сорвалась, музыканты остались без выступления, хозяева праздника устроили скандал. Карьеры тех ребят закончились, так и не начавшись. Из‑за меня. Потому что я не мог остановиться.
Он выдыхает и опускает плечи.
— Сейчас я пытаюсь хоть раз сделать наоборот. Не сломать, а спасти.
Я смотрю на него и впервые вижу не только свою обиду, но и его стыд, тяжёлый, как мокрый плед на плечах.
Старик долго молчит, потом медленно вынимает из‑под прилавка маленькую эмалированную канистру.
— Тут сливки, как грех, — ворчит он. — Двойной жирности. Я их для внучки берегу, она просила на праздник. Но, глядя на вас… Ладно. Только не подведите меня, ясно?
Я почти чувствую, как у меня наворачиваются слёзы.
— Мы не подведём, — говорю и понимаю, что впервые произношу «мы» и верю в это.
Обратная дорога — как бег по тонкому льду. В руках у меня тяжёлая канистра, в голове — расписание: столько‑то времени на бисквит, столько‑то на крем, столько‑то на сборку и пропитку. В подъезде пахнет сыростью и кошачьим кормом. Лестничные ступени кажутся бесконечными.
Кухня встречает нас хаосом. Я включаю духовку, газ шипит, воздух сразу теплеет. Сыплю муку, сахар, соль. Тело двигается по памяти, как будто кто‑то другой уже проживал эту ночь.
— Я вслух, — говорит Лиан, вставая к столу. — Иначе руки сами потянутся.
Он засовывает ладони в миску с тестом.
— Раз, два, три — просеяли, — бормочет. — Четыре — яйца. Пять — взбиваем. Шесть — не тянем руки к миске.
Я слышу его счёт, как ритм далёкой песни. С каждым словом он втаптывает своё желание в это тесто, в это движение, в этот пот на лбу.
Я варю сироп с лёгкой горчинкой апельсиновой цедры, взбиваю сливки старика с тёмным шоколадом до плотного, гладкого крема. Новый торт рождается сам: не тот идеальный, отшлифованный вариант из эскизов, а другой — дерзкий, живой. Снизу — влажный бисквит, пропитанный сиропом. Середина — слой чуть солёной карамели, тонкий, как нерв. Сверху — тяжёлый шоколадный крем со сливками, густой, как ночная тишина.
В каждый круг, в каждый мазок я вкладываю не только ремесло, но и свою злость, свою усталость от роли удобной девочки без права на риск. Торт растёт на глазах, как здание на зыбкой почве, и я чувствую: или мы устоим, или рухнем вместе с ним.
Когда я наношу последний слой крема, чувствую, как воздух в кухне сгущается. Лиана трясёт. Он стоит слишком близко к столу, пальцы судорожно сжимают край фартука.
— Отойди, — прошу. — Пожалуйста.
— Я держусь, — он почти шипит. — Я держусь… но я его слышу. Понимаешь? Он как музыка. Зовёт.
Ассистентка возвращается, как и обещала, сухим стуком каблуков по коридору. Я, не давая себе времени подумать, выхожу в прихожую, вытирая руки о полотенце.
— Торт почти готов, — говорю. — И я должна вам кое‑что сказать.
Она прищуривается.
— Только не говорите, что опять изменили всё по‑своему.
— Я отошла от задания, — честно отвечаю. — Но сделала это осознанно. И ещё… Этот торт — наша общая работа. Лиан — соавтор. И он будет лично отвечать за подачу и сохранность десерта, пока ваша госпожа не попробует его.
Я специально говорю это громко, чтобы звук долетел до кухни. Чувствую, как воздух там замирает.
Ассистентка фыркает.
— Соавтор? Тот самый… любитель сладкого?
— Тот самый, — киваю. — И если торт пострадает, ответственность ляжет прежде всего на него. Если же всё пройдёт идеально — вы увидите, что он не только способен разрушать.
Мы возвращаемся на кухню вдвоём. Торт стоит в центре стола, блестящий, как тёмное зеркало. Лиан бледный, губы в кровь прикушены. Его пальцы дрожат, но лежат на спинке стула, а не тянутся к крему.
— Лиан, — говорю я уже мягче. — Ты отвечаешь за него. До самой подачи. Я доверяю тебе. Не потому что вынуждена. Потому что хочу увидеть, что ты можешь иначе.
В его глазах вспыхивает страх, перемешанный с чем‑то ещё — почти детской надеждой.
— Я не подведу, — шепчет он. — Я не имею права.
Пока ассистентка уходит проверять сервировку в зале, я бегу переодеваться, привести себя в порядок. Лицо в зеркале — чужое: синяки под глазами, мука в волосах, но в зрачках что‑то твёрдое, упрямое.
Оставшиеся до приезда заказчицы минуты тянутся, как расплавленный сахар. Лиан остаётся на кухне один на один с тортом. Я слышу только тихое тикание часов и слабое жужжание холодильника. Потом — тишина такая плотная, что в ней можно утонуть.
Я возвращаюсь, когда до назначенного времени остаётся совсем немного. Замираю в дверях. Лиан стоит над тортом, в руке у него ложка. Ложку трясёт.
Он подносит её к крему… и вдруг, с каким‑то хриплым вздохом, опускает рядом, проводя по поверхности тонкую, почти невидимую дугу. Как росчерк подписи. Как последний аккорд.
Потом отталкивает торт от себя, делает шаг назад и поднимает руки, будто сдаётся.
— Всё, — говорит он. — Хватит. Я выбрал. Не кусок… а штрих.
Я смотрю на эту едва заметную линию на глазури и понимаю: это его выбор жить иначе, выцарапанный ложкой по липкой поверхности.
Заказчица появляется в дверях так, как будто вносит с собой другой воздух. Высокая, собранная, в тёмном костюме. От неё пахнет дорогим парфюмом и чем‑то цитрусовым.
— Посмотрим, — говорит она, подходя к столу. — Что вы там наколдовали, Элина.
Ассистентка ставит перед ней тарелку. Нож входит в торт мягко, без сопротивления. Первый кусок — на вилке, потом во рту. Я почти не дышу.
Сначала она морщится — попала на горчинку цедры и тёмного шоколада. Потом глаза чуть расширяются: сладость догоняет медленно, обволакивает, в глубине появляется лёгкая солёная нота, как воспоминание о слезах. Вкус держится долго, меняется, как ночь, в которой мы только что жили — от глухой тьмы к первому, почти незаметному свету.
Заказчица молчит. Ассистентка нервно сжимает блокнот.
— Это… не тот торт, что был в задании, — наконец произносит женщина. — Но он живой. В нём есть характер. И риск.
Я делаю шаг вперёд.
— Я нарушила договорённости, — говорю. — Осознанно. Если вы захотите прекратить сотрудничество, я пойму. Но я не могла сделать ещё один безликий идеальный десерт, когда у меня на глазах рушится жизнь. Я вложила в этот торт то, что было этой ночью. Свой страх. Свой выбор. Наш выбор.
Она смотрит то на меня, то на Лиана. В глазах у неё мелькает что‑то далёкое, как воспоминание о собственной юности.
— Знаете, — медленно говорит она, — когда я только начинала, я однажды тоже плюнула на все указания и сделала десерт «на свой страх и риск». Меня тогда едва не выгнали. Но именно тот торт открыл мне двери. Я была дерзкой… и глупой. Вы — дерзкая и… уже не такая глупая.
Она поворачивается к ассистентке:
— Готовьте новый договор. Элина будет вести у нас отдельную линию авторских десертов. Но, — она снова смотрит на меня, — без самодеятельности за моей спиной. Любой риск сначала со мной обсуждаете. Понятно?
Я чувствую, как колени становятся ватными.
— Понятно, — выдыхаю. — Спасибо.
— И ещё, — она кивает в сторону Лиана. — Этого молодого человека я запомнила. Если он снова сорвётся и разрушит хотя бы один наш заказ, он вылетит так, что его имя будут вспоминать только шёпотом. Но если выдержит… у него руки рабочие. Люди с такими руками мне тоже нужны.
Когда дверь за ними закрывается, квартира вдруг становится огромной и пустой. Я смотрю на Лиана. Он опускается на стул, словно из него вытащили все кости, и закрывает лицо ладонями.
— Я это сделал, — шепчет. — Я не тронул торт. Впервые.
— Впервые, — соглашаюсь я. — Но не в последний раз. Если хочешь быть рядом.
Он поднимает на меня глаза.
— Я уже записался, — говорит. — Нашёл центр, где помогают с такой зависимостью. Поеду на приём. И ещё… Я поговорил с хозяйкой того зала, где ты иногда проводишь свои показы десертов. Она согласилась взять меня в зал — посуду носить, гостей встречать. На кухню она пока не пустит. И правильно. Я хочу быть рядом с твоим делом, но не там, где запах крема сводит меня с ума.
Я киваю. Внутри всё всё ещё дрожит, но где‑то под этой дрожью появляется тонкий слой спокойствия, как первый корж нашего нового торта.
Проходит немного времени. Слова «отдельная линия» превращаются в новый договор, обсуждения, усталые вечера с блокнотом и расчётами. Заказчица помогает мне найти маленькое помещение, «под мастерскую», как она говорит. Там пахнет сырой штукатуркой и старым деревом, но я уже вижу на этом месте витрину, стекло, огоньки.
Мы с Лианом возвращаемся в ту самую квартиру, где всё началось, поздно вечером. Кухня прибрана, но в углу стоит миска с остатками крема — густого, тяжёлого, как всё, что мы пережили.
Я беру миску в руки. Она холодная, дно отпечатывается в ладонях.
— Ну что, — говорю. — Помнишь, с чего началось утро?
Он усмехается устало.
— Помню. Ты хотела меня выгнать.
— Хотела, — киваю. — И могла. Но теперь… у меня есть другое правило.
Я делаю шаг к нему. Он не отступает, только закрывает глаза, будто готовится к удару. И я, не давая себе передумать, переворачиваю миску ему на голову.
Холодный крем с шлепком ложится на волосы, стекает по вискам, по щекам. Он вскрикивает, потом начинает смеяться — сначала хрипло, потом громко, до слёз.
— Ты… сумасшедшая, — захлёбывается он, размазывая крем по лицу.
Я тоже смеюсь, и сквозь смех говорю:
— Каждый, кто разрушил мой торт, должен помочь построить мою империю. С этого и начнём.
Я зачерпываю крем пальцем и ставлю жирную точку себе на лоб, как метку. Мы стоим посреди этой маленькой кухни, липкие, уставшие, с красными глазами — и смеёмся и плачем одновременно. Я понимаю: впереди у нас не сказка и не идиллия. Впереди тяжёлая работа. С собой. Друг с другом. С сахаром, который может быть и другом, и врагом.
Утро, когда открывается наша первая собственная кондитерская, встречает нас туманом. Вывеска над дверью загорается тёплым светом: «Сладость и Ярость». Я смотрю на эти слова и чувствую, как они про меня.
Внутри пахнет свежей выпечкой, краской и лёгким страхом. Я ставлю в витрину обновлённый тот самый торт — многослойный, с горчинкой и долгим послевкусием. На верхний ярус кладу маленькую табличку. На ней выведено от руки: «Не для продажи. Напоминание о том, что даже разрушенный десерт можно выстроить заново, если есть кому держать тебя за руку, когда тебе до дрожи хочется всё сожрать».
За стеклом мелькает отражение — моё и Лиана за спиной. Он стоит чуток поодаль от витрины, руки в карманах, но взгляд светлый, ясный. И я знаю: если моя рука дрогнет — он подхватит. И если его потянет к сладкому — я не отвяжусь, пока он снова не выберет штрих вместо укуса.