Кира зашла в квартиру на площади Труда, в доме, который не вписывался в окружающую застройку – новостройка была ведомственная. Дверь была открыта настежь – как это часто бывало той зимой.
– Сюда, – позвала молодая женщина из комнаты.
Она сидела на стуле, прижимая к себе семилетнюю девочку. Ребенок задыхался, хватал ртом воздух. Когда дышать нечем – лежать не можешь. Надо сидеть.
– Давайте я поставлю ей банки, – сказала Кира Шабловская, открывая свою медицинскую сумку. – Сперва на грудку, потом на спинку.
Девочка послушно дала поставить банки. Мать рассказывала: они из Прибалтики бежали, она жена военнослужащего, здесь им дали комнату – кто-то эвакуировался. Девочка простыла. Мальчик старший перестал ходить, лежит.
– Ой, сестричка, не легче, – прошептала девочка. – Я дышать не могу.
– Поворачивайся, сейчас поставлю на спинку.
Ребенок перевернулся, лег. Кира ставила банки и слушала, как мать что-то говорит о чем-то. Потом в комнате стало тихо. Слишком тихо.
Шестнадцатилетняя медсестра попробовала нащупать пульс на руке. Потом на шее.
– Сестричка, – сказала мать. – Отмаялась она.
Это была первая смерть, которую Кира увидела своими глазами. Декабрь 1941 года. Самый страшный месяц блокады Ленинграда.
ВОЙНА ПРИШЛА ВНЕЗАПНО
22 июня 1941 года Кира Шабловская была на даче под Ленинградом, в Вырице. Ее мать работала медсестрой и уехала раньше – организовывала детский медицинский сектор для выезжающих на дачу детских садов и лагерей.
Утром 22 июня с ночи гудели самолеты. С утра поползли какие-то слухи. Приемники были редкостью, а тем более никто не таскал их на дачу. За новостями ходили на станцию — к двенадцатичасовому поезду.
– Слушайте радио! – кричали на станции. – Приходите к громкоговорителю! Будет выступать Молотов!
Медиков, как военнообязанных, призвали в первые же дни. Приказ был четким. Мать уехала в Ленинград. Через день-два Кира собрала свои небольшие вещички и поехала в город следом.
Первые дни в городе были странными. Встретили подругу – поехали купаться в Озерки. Как будто ничего не изменилось. Карточки были еще на 600 грамм хлеба для рабочих – тогда это казалось много. Умудрились даже раза два забыть получить хлеб.
Но война уже приближалась. Управдом сказала Кире:
– Завтра к 12 часам приходи, поедете на окопы.
На следующее утро в школе объявили:
– Завтра к 9 часам, поедете на окопы.
Кира растерялась: кому подчиняться? На мостике через Крюков канал у Мариинки встретила одноклассника Юру – он был активист, стал заместителем военрука райкома комсомола.
– Юра, куда мне идти? Кому подчиняться?
Юра подумал:
– Никому. Приходи завтра в райком, будешь связной.
Все решили за нее. Но на следующий день она встретила подругу, и они... снова поехали купаться в Озерки.
А потом начались другие дни. Подростков стали собирать и отвозить в лес – пилить деревья для противотанковых заграждений. Двуручными пилами подпиливали стволы на уровне груди, чтобы деревья падали в одну сторону. Так создавали засеки против танков.
8 сентября все изменилось. В половине шестого вечера на Ленинград обрушился град из шести тысяч зажигательных бомб. Вспыхнуло почти 200 пожаров. Загорелись Бадаевские склады – главная продовольственная база города.
Черный дым был виден даже из Октябрьского района, где жила Кира. По городу поползли слухи: горит все продовольствие. На самом деле на складах было лишь 3000 тонн муки и 2500 тонн сахара – запас на полтора-три дня. Но ленинградцы этого не знали. Люди приходили к тлеющим складам и собирали землю, пропитанную расплавленным сахаром. Эту "сладкую землю" продавали на толкучках – заливали водой, процеживали, кипятили и пили.
А какие запасы были в обычной квартире? Кира вспоминала:
"Летом запасали грибы-ягоды, сами собирали, сушили на зиму. Но этого не было сделано. Был какой-то фруктовый чай еще времен карточек тридцать четвертого года."
Когда стали искать хоть что-то съестное, на кафельной печке нашлись три пустые баночки из-под сгущенки – молоко выпили через дырочки давно. А в книгах обнаружился засохший кусок батона. Кира грешным делом любила читать и есть одновременно – кусок булки запихала между страниц. Мама не разрешала: лежа читать нельзя, есть неприлично, книгу портишь.
Запасов никаких не было.
КАК СТАНОВИЛИСЬ МЕДСЕСТРАМИ В 16 ЛЕТ
Кире предложили стать связной в райкоме комсомола. Но потом мать позвонила: в регистратуре поликлиники на улице Красной освободилось место. Так в последних числах июля или первых числах августа Кира начала работать в поликлинике Октябрьского района.
Сначала в регистратуре. Но очень скоро нескольких девчонок, включая Киру, стали обучать по программе медсестер. Это было нормально, потому что врачей и медсестер катастрофически не хватало.
Нормы хлеба между тем стремительно падали. Первый раз их снизили 2 сентября – до 600 граммов рабочим и 300 граммов детям. Потом еще раз 12 сентября, потом 1 октября, потом 13 ноября. А 20 ноября 1941 года ленинградцы получили самую низкую норму за всю блокаду: 250 граммов хлеба рабочим и 125 граммов всем остальным.
Кире повезло. Медсестер перевели на рабочие карточки – она получала 250 граммов. На двоих с матерью это было полкило в день. Кило за два дня.
– Это была целая буханка! – вспоминала она потом. – Это было так здорово.
Но многие получали только 125 граммов. Кусочек размером чуть больше спичечного коробка. Причем этот хлеб на 50% состоял из несъедобных примесей: пищевой целлюлозы, жмыха, обойной пыли, хвои.
Еще в июле заболел их одноклассник Митя Биллов – школьный поэт, талантливый мальчик. У него обострилась язва желудка, его положили в больницу. Кира с друзьями решили собрать передачу: шоколад "Золотой якорь" и виноград – как же без этого больному!
Нашли, купили, отнесли в больницу.
Это был июль 1941-го. Еще можно было купить шоколад и виноград. Через несколько месяцев это станет невозможным.
"ПРОВЕРИТЬ, НУЖЕН ЛИ ВРАЧ"
Самой тяжелой работой были квартирные вызовы. В поликлинике быстро поняли: если посылать врачей на каждый вызов, они свалятся от истощения. Поэтому стали отправлять молодых медсестер – проверить, что за вызов и нужен ли врач.
Киру тоже посылали.
– А у вас были силы ходить по квартирам? – спросят ее много лет спустя.
– Вроде бы были. Мне повезло, я всегда была полненькой. Мы смеялись: у меня все поперек ложится.
Был порядок: сегодня ближние адреса, завтра дальние – чтобы те, кто постоянно ходит далеко, не свалились быстрее.
Телефоны еще работали. Кто-то звонил, кто-то приходил в поликлинику. Часто вызывали не к больным, а к умершим, чтобы получить справку о смерти.
Но та девочка на площади Труда была живой. И девочка умерла у нее на руках.
– Вот уже мне 90 лет, – скажет Кира Борисовна много десятилетий спустя. – И я все помню эту девочку.
Потом были другие вызовы. Обморожения, дистрофия, простуды, смерти. Это стало обыденностью.
КАК ХОРОНИЛИ БЕЗ ДОКУМЕНТОВ
У подруги Киры, Фаины, был младший брат Юрик. Семья жила в здании Консерватории – мать работала уборщицей. Отца и старшего брата призвали в армию. Младшие, Юрик и Фаина, эвакуировались, но эшелон обстреляли. Кто выжил – вернулся в Ленинград.
Юрик вернулся без карточек, без документов. Пока мать пыталась их восстановить, мальчик умер от голода.
Фаина пришла к Кире:
– Слушай, у тебя санки есть? Юрик умер. Надо похоронить.
Взяли двое санок, связали их вместе, положили тело Юрика и повезли на Канонерку – улицу параллельную каналу Грибоедова. Там в тупике перегородили забором площадку, поставили конторку. Туда свозили умерших.
– Документы? – спросили в конторке.
– Нет документов.
– Тогда ничего не можем дать. Положите там.
Девочки вышли. Юрик уже лежал на земле. Обе пары санок исчезли – кто-то унес.
Кира с Фаиной посмотрели, где штабель трупов поровнее, и положили Юрика туда.
А потом была еще история. В той же Консерватории умирала чья-то бабушка.
– Девчонки, помогите вынести, – позвали Киру с подругами.
– Так она еще дышит!
– Ну и что?
Насколько обыденной стала смерть – Кира вспоминала с содроганием. Дождались, пока бабушка перестала дышать. Завязали, закутали, вынесли.
Декабрь 1941 года был самым страшным месяцем блокады. За этот месяц от голода умерло около 50 тысяч человек.
У подруги Киры, Лиды, с которой она в самом начале ходила купаться, к весне со здоровьем стало совсем плохо. От цинги и истощения свело ноги. Врач направил ее в больницу Нахимсона на Подьяческой улице.
Был апрель-май, снег еще лежал местами, светило яркое солнце. Хотели везти Лиду на санках, вывезли во дворе. Но на Театральной площади уже был сухой асфальт — санки встали.
Попросили у дворника фанерный лист, на котором обычно снег таскали. Положили Лиду на фанеру и вдвоем с подружкой дотащили до больницы.
Лиду там выходили, подкормили. А она потом добровольцем пошла в армию – в военкомат, требовать: возьмите меня хоть куда, хоть в дружину, только возьмите!
НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА В ЗАМЕРЗАЮЩЕМ ТЕАТРЕ
23 декабря 1941 года, когда в городе ежедневно умирали тысячи людей, Ленгорисполком принял постановление об организации детских новогодних елок. Детям нужен был праздник. Около 50 тысяч ленинградских школьников получили билеты на представления.
Киру пригласили 3 или 4 января. Собралась компания: Петя Енгилл, Фритюра, Дегтерев и другие. Пошли днем, около полудня.
Шли по бульвару. Все белое, снег сверкает на солнце. Вдоль бульвара стояли заснеженные троллейбусы с разбитыми стеклами – выглядело это странно, но красиво.
И вдруг Юра – у него от туберкулеза костей правая нога не сгибалась в колене – сказал:
– Я всю жизнь стеснялся этой ноги. А сейчас она меня спасает. Вторую ногу так и хочется подогнуть, сесть прямо на снег. А эта не дает.
Он всегда старался быть как все – катался на коньках, играл в футбол. Был из тех ребят, в кого влюблялись девчонки. И вот признался: всю жизнь стеснялся, а теперь больная нога не дает упасть от слабости.
Дошли до театра. Не раздевались, был страшный холод. На сцене шел спектакль. Молодым актрисам было по 19-20 лет, они выступали в вечерних платьях, изо рта шел пар.
Потом, в антракте, повели на обед в помещение бывшего ресторана при театре. И вот что Кира запомнила на всю жизнь: в фирменных горшочках подали пшенную кашу. Не жидкую размазню, а настоящую – желтую, густую, с мясным соусом.
– Пусть капелька, – вспоминала она. – Но кусочки мяса были видны. Это было так здорово.
В антракте организаторы пытались устроить игры и хороводы вокруг елки. Но не получилось. Дети стояли тихонько, спокойно. Просто смотрели на елку.
– Это так пахло миром, – говорила Кира Борисовна.
25 декабря 1941 года нормы хлеба увеличили впервые за месяцы блокады. Рабочие стали получать 350 граммов, остальные – 200. Моральный эффект был огромен.
КОГДА ПЕРЕСТАЛИ ХОДИТЬ В ШКОЛУ
Осенью 1941 года в Ленинграде работали 39 школ. Более 30 тысяч учеников сели за парты – остальные эвакуировались или пошли работать на заводы.
Уроки длились по 20-25 минут. Записей не вели – в неотапливаемых классах замерзали чернила и детские руки. Зато в школах давали суп без вырезки талонов. Тарелка прозрачного, но горячего супа.
Кира ходила в школу, пока не заболела мать.
В декабре мать пошла за хлебом на площадь Труда – там очередь была меньше. Снарядом прорвало трубу, площадь залило водой. Мать шла по мокрому снегу в валенках, стояла на каменном полу булочной. Когда Кира пришла ее сменить, мать уже кашляла. К вечеру поднялась температура.
Несколько дней лечили дома – банки ставили, скипидаром растирали. Потом главврач достала направление во врачебный стационар при Второй психбольнице – там было усиленное питание.
Везли мать на санках втроем: Кира и еще две медсестры. Положили на фанерный лист, привязали веревками, сверху матрас и одеяло. Тяжелее всего было на мостиках через Мойку и Пряжку – мать съезжала вместе с матрасом, а сил поднимать не было.
В стационаре врачи молчали. Но мать сказала твердо:
– Я должна выкарабкаться.
Кира решила: значит, надо носить передачи. Она отказалась от обедов в поликлинике – не записалась на следующие десять дней. А продукты, которые полагались ей по карточкам, стала собирать для матери: кусочек сахара, что-то еще по крупицам. Все, что могла достать, носила в больницу.
Мать рассказывала потом: соседка по палате уже в отказе была. Утром дают сухой паек – пончик махонький, кусочек масла.
– Не могу есть, – говорила соседка. – Тошнит.
– Надо! – уговаривала мать.
Организм уже отказывался от пищи, съедал сам себя. Но мать заставляла себя есть все до крошки. И выжила.
Школу Кира бросила. Да и суп в школах перестали давать.
Мать выкарабкалась. Выписали ее перед 1 мая 1942 года. А через день-два тот самый флигель, где она лежала, разбомбили.
МАТЬ БЫЛА ПОХОЖА НА СКЕЛЕТ
Когда мать выписали, им нужно было спуститься по лестнице на улицу. Первая ступенька оказалась слишком высокой – земля осела за зиму, а ступенька осталась на прежнем месте.
Мать не могла перешагнуть. Сил не было.
Мимо проходил мужчина.
– Помогите, – попросила Кира. – Придержите ее, я ногу подниму и поставлю на ступеньку. А вы подтолкните, чтобы она вторую поставила.
Дальше уже были перила.
– Вид у нее был... – вспоминала Кира Борисовна много лет спустя. – На голове пушок вместо волос. И все тело... скелет, обтянутый кожей. Все просвечивало. Оказывается, у меня хоть что-то было на животе, а у нее – сплошной просвет.
Но мать выжила. И Кира выжила.
Летом 1942 года Киру отправили на огороды – медицинский участок при огородных работах Октябрьского района, станция Перерва. Там им подкидывали редиску, потом пошли другие овощи. Стало легче.
На огородах бомбили реже, чем в городе. Хотя обстрелы продолжались. Кира запомнила, как однажды шла через мостик и вдруг – свист над головой. Бух. Снаряд попал на Крюков канал у Новой Голландии, где жили ее друзья.
– Мне еще повезло, – говорила она.
"ДЕТИ СИДЕЛИ, КАК МАЛЕНЬКИЕ СТАРИЧКИ"
Весной 1942 года по городу развесили объявления: с 1 мая школы собирают всех учащихся. Будут учить. И главное – кормить трехразовым питанием без карточек.
Это было спасением для детей-иждивенцев. Иждивенцами считались те, кому исполнилось 12 лет – их паек был меньше детского.
Когда в мае дети собрались впервые, светило солнце. Во дворах поставили длинные скамейки из физкультурных залов. Ребята рассаживались и ждали завтрака.
Они не бегали. Не прыгали. Не шумели. Сидели тихо и ждали, как маленькие старички.
С мая 1942 года школьников поставили на котловое довольствие. Младшие классы получали по 300 граммов хлеба в день, старшие – по 400. Плюс 100 граммов крупы, 50 граммов мяса, 30 граммов жиров, 30 граммов сахара. Завтракали перед уроками, обедали после.
Это были не просто цифры. Это была жизнь.
______________________________
900 дней блокады унесли жизни сотен тысяч ленинградцев. Точное число жертв неизвестно до сих пор. По официальным данным, от голода умерло 641 803 человека, но эти цифры, вероятно, сильно преуменьшены.
Кира Борисовна Шабловская дожила до 90 лет. И всю жизнь помнила ту девочку на площади Труда, которая прошептала: "Я не могу дышать".
И новогоднюю елку в замерзающем театре, где актрисы выступали в вечерних платьях, а изо рта шел пар.
И пшенную кашу с мясным соусом в горшочках, где были видны кусочки мяса.
И детей, которые сидели на скамейках, как маленькие старички, и молча ждали завтрак.
Дорогие читатели. Благодарю вас за внимание. Желаю всего самого хорошего и доброго. С уважением и любовью к вам.