Прошли годы, наложив на лицо Димы свой мягкий, неизбежный отпечаток.
Он жил в Рязани, в уютной квартире с видом на Оку. Его мир состоял из чёткого кода, логики серверов и тёплого хаоса, который создавала Катя.
Катя. Его жена. Она вошла в его жизнь ,не как поэтическое видение, а как ровный, уверенный свет.
Она не напоминала ему никого. Она была сама по себе: прямая, с искренним смехом, умевшая и пирог с капустой испечь, и остроумно поспорить о новой архитектуре рязанской набережной.
Её любовь не надо было расшифровывать — она была написана крупным, разборчивым почерком.
С ней было просто.
Просто счастье.
И всё же. В кабинете, где он работал, на полке стояла странная шкатулка — не её, а его работы.
Та самая, кленовая. Иногда он брал ее в руки, ощущая под пальцами гладкую, выверенную годами фактуру дерева.
Он думал не об Анне. Он думал о том мальчике, который это вырезал, — о его ярости, его восторге, его абсолютной, слепой вере.
Однажды, в мае, они с Катей поехали в его село, к родителям. Дима ушел на старый школьный двор, уже давно закрытый на ремонт. Сирень цвела так же буйно и беззаботно, как тогда. И вдруг, на повороте аллеи, он почувствовал это.
Не образ.
Не лицо.
А степень ясности. Тот особый, пронзительный свет, который бывает только в восемнадцать лет, когда предмет любви виден со сверхчеловеческой резкостью, до каждой ресницы, до колебания голоса.
Свет, в котором нет ни прошлого, ни будущего, только ослепительное, мучительное «сейчас».
Он понял, что никогда не искал в Кате и ни в ком другом эту «степень ясности».
Ту влюблённость нельзя было повторить, как нельзя второй раз пережить детство. Это был дар и рана, навсегда оставшиеся там, в прошлом веке.
Он вернулся к дому. Катя вышла на крыльцо, вытирая руки об фартук.
— Что-то случилось? — спросила она, сразу уловив его задумчивость.
— Нет, — улыбнулся Дима.
— Всё в порядке. Просто сирень сильно пахнет. Дурит голову.
Она кивнула, не стала допытываться, и в этом мудром невопрошающем такте было больше понимания, чем в тысяче слов.
Она взяла его за руку — руку, которая умела и по клавиатуре стучать, и вырезать из дерева призраков. Рука была тёплой, настоящей.
Анна Сергеевна так и осталась для него облаком в клетку: прекрасным, унесённым ветром, запечатлённым в памяти навсегда в одном, идеальном кадре юности.
А Катя была — погодой. Той самой, в которую живут.
Которая бывает разной: солнечной, ветреной, тихой.
Но всегда — своей. И в этой погоде он давно уже научился дышать полной грудью.
Это и была взрослая любовь: не штурм, а дом. Не ясность безумия, а тёплый, просторный свет обычного, совместного утра.