Если бы мне, лет этак в двадцать пять, сказали, что я получу диплом с отличием по специальности «Проводник Чужих Эмоциональных Разрядов», я бы, наверное, иронично хмыкнула и поправила челку. Мол, я же филолог, я работаю с текстами, а не с людьми. Наивная дурочка. Работа с людьми оказалась куда более интенсивным курсом выживания, чем весь корпус русской классики, и проходила она не в аудиториях, а в курилках офисов, кухнях съемных квартир, чатиках и уютных кофейнях.
Всё началось неприметно. Я просто была хорошим слушателем. Не «просто», конечно. Я была тем самым слушателем. Тот, кто не перебивает. Кто кивает в такт. Чьи глаза излучают не просто внимание, а глубокое, почти физическое соучастие. У меня, видите ли, была (и есть) дурацкая особенность – я умею настраиваться на волну собеседника. Как радиоприемник. Повернула ручку – ловлю бодрячок оптимиста, чуть сместилась – уже впитываю меланхоличный джаз чьей-то грусти. В университете это называли эмпатией и даже хвалили. В реальной же жизни это оказалось проклятием, превращающим тебя в идеальный, сверхпроводящий эмоциональный провод.
Первый серьезный «потребитель» моих проводящих свойств обнаружился на первой же работе. Оля из бухгалтерии. Милая женщина лет сорока пяти, с вечно усталыми глазами и пакетиком монастырских трав для чая. Наше знакомство началось с безобидного: «Лиза, а у вас зарядка для айфона?». Через пять минут, пока ее телефон жадно впитывал энергию из розетки, Оля начала впитывать энергию из меня. «Муж, понимаешь, как амеба… Дочь с этим ее бездельником… Ипотека… Свекровь считает, что я мало варю… Начальник, тупая гнида…». Слова лились ровным, монотонным потоком, как сток нечистот в засоренную реку. А я стояла и слушала. Кивала. Говорила: «Ой, как же так», «Да что ж это делается», «Вы просто ангел терпения».
Я думала, что просто поддерживаю коллегу. А на деле я была живым громоотводом. Оля, разрядившись в меня, уходила с легкой улыбкой, будто скинув тридцатикилограммовый рюкзак. А я? Я тащила этот рюкзак до самого вечера. Он давил на плечи непонятной тяжестью, мир казался серым, а муж Оли, которого я в глаза не видела, вызывал во мне тихую, но праведную ярость. Я стала «проводом» для Олиного бытового отчаяния.
Потом был Сашка, друг моего тогдашнего парня. Вечный неудачник в любви. После каждой, без преувеличения, каждой его неудачи (а они случались с регулярностью метронома) раздавался звонок. «Лиз, привет, ты где? Выпьем кофе? Мне нужно выговориться». И он выговаривался. Часами. Про то, как «все барышни – потребительницы», как он «слишком тонко чувствует», а мир груб. Я слушала, поддакивала, пыталась дать совет. Он благодарил, говорил: «Ты единственная, кто меня понимает», и уходил на поиски новой катастрофы. А я оставалась с чувством липкой, чужой тоски, которую он, словно эстафетную палочку, сунул мне в руки. Я стала «проводом» для его любовной невменяемости.
Самым жестоким испытанием стала моя подруга детства, Катя. Блистательная, яркая, с вечной драмой в кармане. Ее эмоции были не статичным током, а переменным, высоковольтным. Однажды в два ночи: «Лизка, он сделал предложение! Я так счастлива! Ты только представь!» – и я, сонная, уже делила с ней эту эйфорию, планировала платье, кричала в трубку от восторга. Через три недели, также глубокой ночью: «Всё кончено. Он тварь. Я всё порвала. Приезжай, я реву». И я, уже в пижаме, мчалась через полгорода, чтобы ловить ее слезы, ее ярость, ее желание «сжечь все его вещи». Я была не просто проводом. Я была целой подстанцией, которая принимала на себя удары то ливня безумной радости и тонны урагана истерики. После этих ночей я чувствовала себя как выжатый, перекрученный провод с оголенными, дымящимися жилами.
Апогей наступил в один ничем не примечательный четверг. Утро началось с Оли из бухгалтерии (свекровь перешла все границы, приехала без предупреждения с котом). Продолжилось звонком от Сашки (новая пассия оказалась «замужем за своим эго»). А вечером Катя, рыдая, сообщила, что «всё-таки простила его, но как же теперь жить с этим предательством в душе». Я сидела у себя в квартире, смотрела на потолок и понимала, что внутри – полная, абсолютная тишина. Не покой, а вакуум. Словно через меня прошли такие волны чужих чувств, что выбили начисто все мои собственные. Я была пуста. Как оболочка кабеля, по которому только что прошел разряд в миллион вольт. Мое собственное «я» где-то затерялось, перегорело, расплавилось под этим напором.
И в этой тишине прозвучал вопрос, тихий и отчетливый: «А что, собственно, чувствую я? Чего хочу я?» Ответа не было. Была только усталость, тяжесть в висках и смутное ощущение, что меня использовали в качестве унитаза для эмоциональных отходов.
Это был момент, когда я поняла: пора ставить изоляцию. Не просто отказывать людям (это казалось невозможным, почти преступлением), а выстраивать внутренний, непроницаемый барьер. Интуитивно я начала действовать.
Шаг первый: Диагностика сети. Я взяла блокнот и начала записывать: кто, когда и какой «ток» через меня передает. Оля – бытовой негатив, статика низкого напряжения, но постоянная. Сашка – ток саморазрушения и жалоб, занудный и монотонный. Катя – высоковольтные эмоциональные качели. Записав это, я увидела схему. Я была не человеком, а коммутатором в их личных драмах. Осознание этого было и горьким, и освобождающим.
Шаг второй: Поиск «оголенных проводов» в себе. Почему я это позволяю? Страх быть плохой, недружелюбной, эгоистичной. Жажда быть нужной, значимой («только ты меня понимаешь» – какой наркотик!). И, как ни странно, лень. Гораздо проще слушать чужую драму, чем разбираться в своей собственной тишине, которая могла оказаться пугающей.
Шаг третий: Закупка «изоляционных материалов».
- Физическая дистанция. Я не стала рвать отношения. Я стала… менее доступной. Перестала брать трубку после десяти вечера. На сообщения в духе «Умри всё, живое!» от Кати отвечала не звонком, а смайликом и фразой: «Ого. Давай завтра встретимся и всё обсудим, если хочешь». Это сводило на нет эффект эмоционального шантажа «здесь и сейчас». Оле в курилке я начала говорить: «Оль, мне так жаль, что у тебя такое. Но знаешь, у меня голова раскалывается от отчета, давай позже». «Позже» никогда не наступало.
- Техника «активного бездействия». Раньше я кивала, поддакивала, влезала в ситуацию. Теперь я стала использовать нейтральные, но поддерживающие формулы: «Представляю, как это тяжело», «Да, ситуация непростая», «И что ты об этом думаешь?». Последний вопрос – волшебный. Он возвращает ответственность за чувства и решения обратно говорящему. Вместо того чтобы становиться контейнером для его эмоций, ты заставляешь его самого этот контейнер осмотреть.
- «Заземление». Мне нужно было сбрасывать то, что всё-таки ко мне прицепилось. Я завела ритуал. После любого тяжелого разговора – будь то с Олей, Сашкой или кем угодно – я шла в душ. Представляла, как струи воды смывают с меня этот липкий, чужой эмоциональный пот. Или шла на прогулку, без музыки в ушах, просто слушая ветер и свои шаги, возвращаясь в собственное тело. Купила себе дорогой, безумно ароматный гель для душа – только для таких случаев. Это был мой ритуал очищения.
- Обнаружение собственного «тока». Самое сложное. Я начала насильно спрашивать себя: а что я чувствую? Не по поводу их проблем, а просто. Я хочу чай или кофе? Мне холодно или жарко? Мне грустно или спокойно? Это казалось детским садом, но для человека, который годами был антенной для других, это была титаническая работа. Я завела дневник, куда писала исключительно про свои, даже самые дурацкие, чувства. «Сегодня злилась, что автобус уехал». «Испугалась внезапной грозы». «Обрадовалась, что нашла старую песню». Это были первые, робкие признаки жизни моего собственного эмоционального поля.
Разумеется, «потребители» взбунтовались. Их любимый бесплатный источник энергии давал сбои.
Оля однажды, не получив привычной порции сочувствия, обиженно сказала: «Ты стала какая-то черствая, Лиза. Карьера тебя портит». Раньше такие слова пронзили бы меня виной. Теперь я просто ответила: «Да, Оль, сейчас у меня очень напряженный период. Надеюсь, ты найдешь, с кем поговорить». Это было не грубо. Это было… технично. Как отключение питания.
Сашка, получив в ответ на свою очередную тираду не готовый совет, а вопрос: «А что ты сам решил делать?», искренне растерялся. «Я думал, ты меня поймешь». – «Я понимаю, что тебе тяжело. Но я не знаю, что тебе посоветовать. Это твоя жизнь». Связь с Сашкой, к удивлению, не прервалась. Она стала… тише. И реже. Он нашел другую «розетку», кажется.
С Катей была война. Она чувствовала изменения сразу и пыталась прорвать оборону с тройной силой. «Ты мне больше не друг!» – кричала она в трубку после того, как я отказалась мчаться к ней в три ночи, потому что «он опять посмотрел не так». Мое сердце сжалось, но новый, только что установленный внутренний предохранитель щелкнул. «Кать, я твой друг. Поэтому я не приеду сейчас. Потому что это не помощь, а совместная истерика. Давай утром, на свежую голову, всё обсудим». Наступила пауза. Потом – гудки. Неделю мы не общались. Потом она написала. Коротко: «Привет. Как дела?» Это был первый раз, когда она спросила, как дела у меня, а не начала с крика о своих. Путь был долгим, но мы его прошли. Теперь наша дружба – это два разговора, а не один монолог с жилеткой.
Установка «изоляции» – это не разовое мероприятие, а постоянный техосмотр. Иногда я всё еще ловлю себя на том, что начинаю «резонировать» с чужим настроением. Но теперь у меня есть инструменты.
Я больше не «провод». Я – дом. С крепкими стенами, своей собственной электросетью (со всеми ее перебоями и яркими моментами) и дверью с хорошим замком. Я могу открыть окно, чтобы впустить свежего воздуха и даже пообщаться с прохожими. Но я больше не позволяю всем и каждому заходить ко мне, чтобы сварить на моей кухне свой эмоциональный суп, съесть его, оставить грязную посуду и уйти, помахав ручкой.
А иногда, в особенно хорошие дни, я представляю себя не домом, а старым, добрым диэлектриком. Тем самым, из которого делают ручки для инструментов электриков. Крепким, устойчивым, спокойным. Можно хоть в эпицентр бури – и не ударит током. Потому что изоляция – это не про то, чтобы стать бесчувственной чуркой. Это про то, чтобы твои чувства принадлежали тебе. А чужие – оставались чужими. Иногда с ними можно вежливо поздороваться на пороге. Но впускать в гостиную и давать им право переставлять мебель – уже нет.
И знаете, что самое ироничное? Когда я наконец-то расчистила в себе пространство от этого постоянного гула чужих проблем, там обнаружились мои собственные, тихие и важные голоса. Оказалось, я хочу съездить в горы. Научиться играть на укулеле. Написать маленький рассказ. И даже – о ужас! – иногда просто поскучать. По своей, родной, ничейной скуке. Это оказалось самой ценной находкой во всей этой истории с проводами и изоляцией.