Где-то в верховьях реки Еринат, в глухой саянской тайге, куда от ближайшего жилья сотни километров, живет женщина по имени Агафья Карповна Лыкова. Казалось бы, ее жизнь — это воплощение предельной простоты и суровой ясности: подъем в четыре утра, молитва, бесконечный труд на огороде, забота о козах и кошках, тихий вечер у печки. Но эта ясность для нас, людей из мира, где свет включается щелчком, а еда покупается в супермаркете, оказывается совершенно непроницаемой. Мы можем доставить ей на вертолете новый сруб, как это сделали в 2021 году , но не можем понять, почему она отказывается от мешка муки, который ей привезли с добрыми намерениями. Мы готовы помочь, но сталкиваемся с непреклонными правилами: никаких штрих-кодов и никаких курильщиков в доме. Что это — упрямство невежды, боязнь нового или нечто гораздо более глубокое? Попробуем не просто перечислить факты, а войти в логику ее мира, в систему координат, где вера, память и личный опыт создали абсолютно целостную, хотя и невероятную для нас, картину реальности.
Для начала стоит отбросить мысль, что Агафья Лыкова просто «боится» штрих-кодов, как ребенок боится темноты. Нет, речь не о страхе, а о принципиальном, религиозно-философском отвержении. Этот отказ стал широко известен в 2004 году, когда к ней приехали высокие гости, включая знаменитого журналиста Василия Пескова, и привезли продукты. Отшельница отказалась от мешка муки, потому что на упаковке был нанесен штрих-код . Почему? В ее понимании — а это понимание, сформированное верой старообрядцев-беспоповцев, — определенные знаки современности могут нести печать враждебного духовного начала. Есть устойчивое убеждение, что в последовательности штрих-кода можно разглядеть сочетание, отсылающее к «числу зверя» — 666 . Для нас это просто технология учета товаров, без которой немыслима глобальная торговля. Для нее — это потенциальная метка, символ тотального контроля и отречения от Бога, внедренный в саму повседневность, в пищу. Это не суеверие, а последовательная защита внутренней чистоты. Она не анализирует алгоритмы и не читает про глобализацию; она видит мир через призму апокалиптических ожиданий, где каждая деталь имеет духовный смысл. Она отвергает не полоски на бумаге, а целую цивилизационную парадигму, которую эти полоски представляют. Ее духовник отец Игорь Мыльников отмечает, что она не ест тушенку и любые другие продукты с такой маркировкой . В ее рационе — то, что выращено своими руками на огороде (картофель, репа, горох, морковь) , поймано в реке (рыба, которую она коптит и сушит) или привезено проверенными людьми в простой, немаркированной упаковке. Даже подаренные яблоки или арбуз она примет с радостью, но только если на них нет «печати» . Таким образом, отказ от штрих-кода — это акт духовной гигиены, попытка оградить свой маленький, хрупкий мир от того, что она воспринимает как экспансию чуждой и греховной системы.
Теперь о курильщиках. Этот запрет может показаться более понятным и даже современным — все-таки сейчас многие негативно относятся к курению. Но корни и здесь уходят не в медицинские брошюры, а в глубокие, архаичные пласты представлений о чистоте. Для Агафьи Лыковой дом — это не просто укрытие от непогоды. Это сакральное пространство, ее моленная, последнее пристанище традиции семьи Лыковых. Впустить туда человека означает впустить частицу его мира, его духа. А табачный дым — это мощнейший, ощутимый физически маркер «мирской» жизни, порока, от которого ее семья бежала в тайгу. Он въедается в бревна, в ткани, в воздух, оскверняя пространство, предназначенное для молитвы и праведной жизни. Но дело даже не только в дыме. Курящий человек в ее глазах — это человек, подверженный страсти, зависимости, что противоречит идеалу аскезы и самоконтроля. Ее быт аскетичен до предела: она просыпается с молитвой и может ограничиться на завтрак лишь стаканом воды или ломтем хлеба , моется раз в месяц в лесу, прогревая воду в ведре, и не использует мыло, заменяя его золой . В таком контексте запах табака — это запах другого, греховного мира, от которого она отгородилась не только расстоянием в сотни километров, но и всей своей жизнью. Пустить курильщика в дом — значит стереть эту невидимую, но столь важную границу. Это правило — не блажь, а часть сложного этикета выживания ее уникальной вселенной. Помощники, которые иногда приезжают к ней, должны соблюдать не только распорядок дня, но и эти жесткие условия чистоты . Многие не выдерживают и уезжают, и причиной является не только каторжный труд в тайге, но и необходимость подчиниться жесткому внутреннему уставу ее жизни .
А как вообще устроен этот мир, эта «капсула времени», как ее иногда называют? Агафья — последняя хранительница не просто места, а целого уклада. Она родилась здесь, в тайге, в 1945 году и почти не знала иного мира до встречи с геологами в 1978-м . Все, что она умеет и ценит, — от умения печь особый хлеб на закваске по рецепту матери (смешивая раньше толченую сушеную картошку, рожь и коноплю) до знания, когда и как сажать репу, — все это знания семьи, добытые и сохраненные в изоляции. Ее год измеряется не днями рождения (она их не отмечает), а именинами — днем святой Агафьи 16 апреля, церковными праздниками и постами, которые, если сложить, длятся почти полгода . Ее время — это время молитвы, роста растений, смены сезонов. Даже переезжая в новый дом, построенный для нее в 2021 году, она наотрез отказалась входить в него до освящения, показывая, что практическая необходимость (старая изба разваливалась) не отменяет духовного порядка вещей . В новом доме с современными стеклопакетами она поселила в сенях коз, оставив себе минимум мебели . Технология здесь служит сохранению традиции, а не наоборот.
Именно поэтому предложения покинуть заимку и переехать к родственникам или в монастырь она неизменно отвергает. Сотрудники заповедника «Хакасский», на территории которого находится ее жилище, не раз уговаривали ее перебраться на «большую землю», особенно с возрастом, но она категорична . Она ссылается на завет отца: «поедешь — погибнешь» . И в этом есть страшная правда. Для нее гибель — это не обязательно физическая смерть. Это гибель смысла, распад личности, оторванной от корней и поставленной в условия чуждого ей бытия. Епископ Корнилий, навещавший ее, метко заметил, что в городе она могла бы погибнуть «от безделья», ведь вся ее жизнь — это постоянное движение, труд на земле, забота о живности . Ее сила — в этой цельности, в полном слиянии веры, труда и окружающего ландшафта. Разрушь одно звено — и рассыплется все.
Так почему же Агафья Лыкова не принимает штрих-коды и не пускает в дом курильщиков? Потому что для нее это не мелкие бытовые предрассудки, а элементы единой системы защиты. Штрих-код — это символ глобального, обезличенного, возможно, враждебного мира, вторгающегося даже в пищу. Табачный дым — это грубое, чувственное проявление мирских пороков, посягающее на святость домашнего очага. Оба они — из одного источника, из мира, который она и ее семья сознательно покинули, чтобы спасти свою веру и свою душу. Ее отказы — это не акты неприязни к конкретным людям (она с благодарностью принимает помощь и гостей, но на своих условиях), а охранительные ритуалы. Они призваны поддерживать хрупкие границы ее реальности, в которой все на своем месте: молитва, труд, пост, скромная еда с огорода, чистота помыслов и физического пространства. В наш век компромиссов, смешения стилей и культур такая абсолютная, бескомпромиссная верность внутренним принципам кажется чем-то невероятным. Возможно, поэтому ее история продолжает волновать. Она — живое напоминание о том, что человек может выбрать и отстоять совершенно иной путь, построив свою вселенную по законам, которые сам для себя определил как истинные. И в этой вселенной нет места ни для табачного дыма, ни для закодированных чисел. Есть только тайга, река, животные, огород, молитва и тишина. Тишина, в которой так явственно слышен голос ее собственной совести и памяти семьи, за которую она теперь в ответе одна.