Двадцать пятый августовский день близился к вечеру на заимке, что стоит у истоков Большого Абакана. Солнце, уже не палящее, а ласковое, золотило макушки кедров на стыке Абаканского и Шапшальского хребтов. В воздухе, густом от запаха нагретой хвои и скошенной травы, стояло непривычное многоголосие — смех, стук топоров, скрип бревен. Казалось бы, обычная картина подготовки к сибирской зиме, если бы не одно «но»: в сотнях километров от ближайшего поселка, в эталоне дикой природы Западного Саяна, шла эта кипучая работа. А руководила ею женщина, чей возраст приближается к восьмидесяти годам, — отшельница Агафья Лыкова. Она деловито обходила владения, указывая студентам-волонтерам, куда сложить новые плахи дров, как лучше увязать копны сена для пяти своих коз. Но в ее внимательных глазах, помимо хозяйской расчетливости, всегда таилась легкая настороженность. Она знала, что с наступлением сумерек рабочий шум стихнет, ребята уедут, и тогда наступит время истинных хозяев этих мест. Время, когда из чащи может донесятся шорох, треск ветки или низкое, грудное урчание. Время, когда ей, последней хранительнице этого таежного уголка, снова придется напоминать медведям о границах.
Как, по-вашему, можно сорок лет жить бок о бок с крупнейшим хищником Евразии? Соседствовать так, что каждая встреча у крыльца — это не сенсация, а часть быта, пусть и опасная? Для Агафьи Карповны медведь — не мифический «хозяин тайги» из книжек, а обыденная, хотя и серьезная, деталь пейзажа, в котором она родилась и выросла. Директор заповедника «Хакасский», на чьей территории расположена заимка, говорит об этом просто: «Заход медведя в пространство обитания Агафьи Лыковой — это ежегодное и привычное событие. Также, как и встреча с другими дикими животными, для которых тайга тоже дом родной». И она давно перестала делать из этого трагедию. Но перестать бояться — не значит перестать уважать. Это уважение, выстраданное десятилетиями, и выработало целую систему сосуществования, арсенал отпугивания и язык, на котором она общается с косматыми визитерами.
В ее арсенале нет ружья. Никогда не было. Ее отец, Карп Осипович, вел семью в тайгу с молитвой и надеждой, но не с оружием. И этот принцип — не убивать, а отгонять, не воевать, а устанавливать порядок — Агафья пронесла через всю жизнь. Поэтому первой и самой естественной ее линией обороны всегда был голос. Громкий, уверенный, неистовый крик, который должен был донести до зверя простую мысль: «Здесь живет человек. Уходи». Она рассказывала, как однажды осенью медведь повадился ходить к избе, пытался добраться до лабаза — хранилища припасов. И она отваживала его чем могла: и криком, и дымом. Порой, по ее собственному признанию, «страшно было выйти из избы». Но выходила. Потому что отступать было некуда. Этот крик — не просто испуг, это ритуал, утверждение своего права на это крошечное, отвоеванное у тайги пространство. Иногда он срабатывал, иногда нет. Упрямый зверь мог ходить кругами неделями, пока не сковывала землю первая пурга и не звала его в берлогу.
Однако одной силой голоса и стального характера сыт не будешь и к зиме не подготовишься. Агафья, при всей своей приверженности старинному укладу, никогда не была фанатичной противницей всего нового. Напротив, директор заповедника отмечает ее любознательность: «Агафья Карповна постоянно осваивает достижения науки и техники». Она научилась пользоваться будильником, фонариком, а потом и спутниковым телефоном, который в ее натруженной руке смотрится теперь органично. На новом доме, построенном для нее на возвышенности, установлены солнечные батареи. Этот прагматичный подход распространился и на медвежью проблему. Несколько лет назад студенты-волонтеры из московского технологического университета, которые регулярно приезжают помогать ей по хозяйству, привезли на заимку петарды. И не просто привезли, а научили Агафью Карповну ими пользоваться. Сейчас умение обращаться с пиротехникой — ее ключевой навык безопасности. Когда медведь, привлеченный запахом коз или остатками еды, подходит слишком близко, особенно если речь идет о защите скотины — а бывало, что косолапый и собаку задирал — в ход идут эти оглушительные, хлопающие заряды. Директор заповедника, привозя ей новые запасы, констатирует: «Агафья Лыкова освоила пиротехнику несколько лет назад и чувствует себя в безопасности, когда зарядов в избытке». Представьте эту картину: пожилая женщина в темном платье, один на один с многолетней тайгой, уверенно поджигает фитиль петарды, чтобы резким грохотом отсечь любопытство полутонного соседа. Это ли не символ адаптации, в котором древняя стойкость встречается с современными технологиями?
Но что делать, когда петарды под рукой нет, а зверь уже тут, у плетня? Тогда в дело вступают звуковые отпугиватели. Простой, но эффективный горн или другие громкие устройства становятся продолжением ее голоса, металлическим воплем, который не может проигнорировать даже самый бесстрашный мишка. Это уже не человеческий крик, а нечто техногенное, непонятное и потому вдвойне пугающее для лесного жителя. Агафья использует эти инструменты без суеты, с той же методичностью, с какой доит коз или перебирает лук для посадки. Она создает звуковой барьер, четко давая понять: вот здесь — тропа, луг, лес, а вот здесь, за этой невидимой чертой, охраняемой грохотом и свистом, — мой дом.
Интересно, что в этой многовекторной обороне есть и тихие, почти незаметные союзники. Это кошки. Их на заимке много, целое пушистое племя. Они пришли в жизнь Лыковых еще в 1978 году, когда первые геологи, обнаружившие семью, привезли кошку-мышеловку для защиты скудных припасов от грызунов. С тех пор кошки стали не просто полезными животными, но частью мира Агафьи. Она дает им имена, позволяет сидеть рядом во время чтения церковных книг. А еще они, как выяснилось, отличные охотники на змей, которые в жару выползают на камни и представляют не меньшую опасность, чем медведи — одна из любимых коз Агафьи пала именно от змеиного укуса. Но даже кошки, при всей их ловкости, — лишь часть экосистемы заимки. Главный щит — бдительность самой хозяйки. Она выработала внутренний часовой механизм, который заставляет ее оглядываться, прислушиваться, анализировать каждый шорох. Особенно осенью, когда медведи жируют перед спячкой и становятся наиболее наглыми и опасными. Бывали периоды, когда из-за постоянного присутствия зверя у дома она даже боялась выйти покормить своих коз. Это не трусость, это высшая степень понимания риска. Она знает, что одно неверное движение, одна попытка проявить ложную браваду могут стоить жизни.
И все же, среди всех этих практичных методов — криков, петард, горнов — есть один, о котором говорят меньше, но который, возможно, является для Агафьи фундаментальным. Это молитва. Не в смысле мистического заклинания, отпугивающего зверей, а как состояние духа. Те, кто ее знает, утверждают, что она верит в силу молитвы остановить медведя. В этом нет ничего сказочного, если вдуматься. Молитва для нее — способ обрести внутреннюю тишину и уверенность, собраться, побороть панику. Страх имеет запах, и хищники его чуют. Спокойная, сосредоточенная женщина, даже если она физически слаба, — это не легкая добыча, а непонятный объект, вызывающий осторожность. Начиная любое дело с молитвы, Агафья Карповна выстраивает прежде всего свои внутренние крепостные стены. А уже потом берет в руки петарду или горн. Ее вера — не суеверие, а экзистенциальный инструмент выживания, который работает в унисон с самыми современными из тех средств, что попадают к ней в руки.
Жизнь Агафьи Лыковой — это перманентный, ежеминутный диалог с дикой природой. Медведь в этом диалоге — самый громкий и весомый собеседник. Она не пытается его уничтожить или изгнать с окрестных гор — она просто, год за годом, учится договариваться. Ее методы эволюционируют: от отчаянного крика и дыма костра — к холостым выстрелам в прошлом, а от них — к современным звуковым репеллерам и пиротехнике. Она принимает помощь извне — будь то петарды от студентов или поддержка инспекторов заповедника, которые теперь дежурят на ближайшем кордоне и находятся с ней на круглосуточной связи. Но конечное решение, выходить ли на утреннюю зорьку за водой или остаться в доме, услышав подозрительный хруст в кустах, всегда остается за ней. В этом ее абсолютная свобода и ее абсолютная ответственность.
Так и стоит ее заимка на границе двух миров: мира человеческого упорства и мира неукротимой дикой воли. Агафья Лыкова — не просто старуха, пугающая медведей петардами. Она — живой пункт связи между этими мирами, переводчик, выстраивающий хрупкий, но прочный способ сосуществования. Каждый прожитый ею день, каждая благополучно пережитая встреча с косматым соседом — это маленькая победа не силы над силой, а разума, воли и древней, как сами эти горы, веры — над слепой яростью природы. И пока на ее заимке слышен стук топора, дымок из трубы и изредка — оглушительный хлопок петарды, этот уникальный договор между человеком и тайгой остается в силе.