Почти месяц воздух звенит от мороза. Кажется, вся жизнь замерла в этой ледяной ясности. Только старая черёмуха над крышей не спит. Она ждёт своих часовых.
Прилетают с последним светом, как по ведомому им распорядку. Самец да самка. Садятся в высокую развилку, что открыта всем ветрам, и замирают. Кажется непостижимым: как можно так сидеть в эту стужу, на самой вершине, где холод особенно цепок?
Но они не страдают. Они преображаются. Каждая птица превращается в шар из перьев — рыхлый, воздушный. Это их главная защита: не шкура, а целая прослойка тёплого воздуха, запертого пухом. Лапы они прячут в глубине этого шара, клюв уткнув в грудь. Остаются лишь зоркие, блестящие точки-глаза.
Их день — трудная добыча пропитания в замёрзшем мире. Расклёвывают ледяную корку у мусорных баков, ищут прошлогодние ягоды, высматривают малейшее движение под снегом. Каждая найденная кроха — это топливо для их маленькой, неугасимой печки внутри.
А вечером они возвращаются на свою вышку. Отсюда видно всё. Улицу. Чёрные точки других ворон, летящих к ночлегу. Свой участок города, изученный до последнего забора. В их молчаливом сидении — не усталость, а внимание. Они словно сверяют свои внутренние карты с вечерним миром, готовясь к ночи.
Потом, в полной темноте, они срываются разом. И летят не прочь от холода, а к другому теплу — тому, что рождается в гуще спящих елей, где сотни птиц, прижавшись друг к другу, греются общим дыханием.
Черёмуха остаётся пустой до следующего вечера. Две тёмные птицы на белой ветке — не картина зимней тоски. Это точный, выверенный знак жизни, которая не сдаётся, а лишь меняет свой образ, чтобы переждать стужу.